Донасьен Альфонс Франсуа де Сад - Жюльетта

– Если бы ты постаралась, – взревел он, – этого бы не произошло. – И мощным пинком отшвырнул ребёнка далеко в сторону.

– В чем дело, монсиньор, в чем дело! – воскликнула Олимпия. – Накажите эту тварь построже, выпорите ее, я никогда с ними не церемонюсь.

– Вы правы, мадам, – сказал Киджи, хватая хлыст.

И несмотря на трогательную грацию и нежность юного создания, несмотря на обольстительное тело, варвар с такой яростью накинулся на него, что шестым ударом вырвал большой кусок плоти. Я заметила, что его дикий взгляд блуждает по моим ягодицам, а рука крепко сжимает хлыст и подбодрила его:

– Бейте, не бойтесь и бейте сильнее. Я догадываюсь, чего вам хочется и готова принять ваши удары. Давайте же, дорогой, и не щадите меня.

Киджи не заставил просить себя дважды и выпорол меня так основательно, что его вялый орган обрел силу и достаточную стойкость, чтобы пронзить меня. Я поспешно приняла нужную позу, он овладел мною, и тела наши возликовали.

– Что вы думаете насчет оргазма? – поинтересовался Браччиани, пристраиваясь сзади к моему партнеру.

– Думаю, пока не стоит, – отвечал Киджи. – Впереди у нас серьезное дело, поэтому лучше сохранить силы: мы можем позволить себе пролить сперму только во время агонии Корнелии и ее семейства.

На том и порешили, и, не обращая никакого внимания на наши ощущения, оба распутника в тот же момент, сошли с боевых коней, и на смену удовольствиям похоти пришли застольные наслаждения. Посреди трапезы Киджи, почти совершенно пьяный, предложил положить на стол одну из – девочек, ту, которую он не порол, и полакомиться с ее ягодиц горячим душистым омлетом. Так и было сделано, и бедный ребёнок зашелся в крике от невыносимой боли, что нисколько не помешало пирующим хладнокровно втыкать вилки в кусочки яичницы, лежавшей на подносе из ободранной и окровавленной плоти.

– Было бы забавно запить все это соком из ее грудей, – заметил Браччиани.

– Я согласен, – сказал Киджи, – только прежде я вставлю ей клистир из кипящей воды.

– Я тоже хочу сделать ей клистир: влить во влагалище-порцию уксуса, – подхватила Олимпия хриплым голосом, который обычно появлялся у неё в те моменты, когда ее голову посещала особенно гнусная идея.

– Раз уж и мне надо высказаться, – сказала я, оглядев собравшихся, – я предлагаю съесть ещё по омлету с личика этого милого создания, чтобы ненароком выколоть ей глаза, а потом насадить ее на вертел и оставить в центре стола для украшения.

Все эти предложения были осуществлены под жуткий надсадный вой, и мы продолжали пить, есть и беседовать, любуясь восхитительным зрелищем жутких мучений медленно умиравшей жертвы.

– Как вы нашли мой обед? – спросила княгиня Боргезе, когда мы приступили к десерту.

– Это великолепно, – последовал наш дружный ответ. И на самом деле обед был не только вкусен, но и роскошен.

– Тогда прошу вас испробовать вот этот напиток.

Это был ликер, который немедленно осадил все, чем мы набили желудок, и три минуты спустя мы почувствовали аппетит не меньший, чем перед тем, как сели за стол. В это время подали новые яства, на которые мы набросились как стая голодных волков.

– А теперь глоточек другого ликера, – сказала Олимпия, – и посмотрите, что будет.

Не успели мы выпить этот волшебный напиток, как вновь почувствовали приятные приступы голода. На столе появились новые блюда, ещё более сытные, чем предыдущие.

– На этот раз обойдемся без обычных вин, – продолжала удивлять нас Олимпия, – начнем с алеатского, закончим фалернским, а после сыра подадут горячительные напитки.

– А что будем делать с жертвой?

– Клянусь потрохами, она ещё дышит, – возвестил Киджи с удивлением в голосе.

– Неважно, давайте уберем ее отсюда и закопаем, все равно – мёртвую, или живую. А на ее место положим свеженькую.

Сказано – сделано: первую девочку сняли с кола и убрали со стола, тот же самый толстый вертел воткнули в задний проход второй жертвы, которая нам служила развлечением в продолжение третьей трапезы. Непривыкшая к таким застольным излишествам, я испугалась, что не выдержу более, однако же ошиблась, чем была приятно удивлена: чудодейственный эликсир прочистил и умиротворил желудок, и хотя мы проглотили несметное количество пищи, каждый из нас чувствовал себя превосходно. Вторая жертва ещё дышала, когда подали третий десерт; наши блудодеи вооружились молотком и щипцами, и вся компания, кипя от похоти и обезумев от опьянения, с удвоенной силой принялась терзать забрызганное кровью тело, и должна признать, что я была вдохновительницей этого натиска. Браччиани проделал над девочкой несколько, физических экспериментов, причем последний заключался в получении искусственной молнии, которая спалила ее. Мы жадно наблюдали, как жизнь вытекает из сосуда, бывшего когда-то ее телом, когда привели Корнелию вместе с матерью и братом, и их появление пробудило в нас желание новых, ещё более извращенных злодейств.

Если красота Корнелии была безупречна, то ее несчастная мать, тридцати пяти лет от роду, отличалась несравненным великолепием и изяществом форм и линий. Леонардо, пятнадцатилетний брат Корнелии, ни в чем не уступал сестре и матери.

– Ого, – обрадовался Браччиани, привлекая мальчика к себе, – давненько я не видел такого херувимчика.

Но злосчастное семейство настолько было подавлено пережитыми страданиями и горестями, что мы все невольно притихли, не спуская глаз с прибывших; вы же знаете, друзья, что злодею всегда доставляет неизъяснимое наслаждение видеть горе, которое его порочность принесла безвинному человеку.

– Ого, в твоих глазах загорелся огонек, – шепнула мне Олимпия.

– Вполне возможно, – так же тихо ответила я, – только каменное сердце может остаться равнодушным при виде такого спектакля.

– Я тоже не знаю ничего более восхитительного, – согласилась княгиня, – ничто на свете так не будоражит мне кровь и не бросает в жар мою куночку.

Между тем представитель закона заговорил торжественным и угрожающим голосом:

– Надеюсь, вы полностью признаете свои преступления?

– Мы не совершили ничего дурного, – с достоинством отвечала Корнелия.

– В какой-то момент я думала, что моя дочь виновна в воровстве, – добавила ее мать, – но ваше поведение объяснило мне все, и я поняла ваши черные замыслы.

– Скоро вы увидите их ещё лучше, мадам.

Мы вывели пленников в небольшой сад, избранный местом казни, где Киджи подверг их строгому допросу, а я в это время возбуждала его дремлющие мужские атрибуты. Вы не представляете себе, с каким искусством он заманивал их в ловушки, какие хитрые уловки он употребил для этого, и несмотря на их честные и наивные ответы, Киджи признал их всех троих виновными и тут же вынес приговор. Олимпия связала мать, я схватила дочь, а граф и судья занялись мальчиком.