Феликс Аксельруд - Испанский сон

— Мне показалось, — осторожно заметил Вальд, — что вам не очень-то по душе это имя.

— Не очень-то по душе! — саркастически воскликнул старик. — Да я его терпеть не могу; я уж давно бы уехал в Кентукки из-за одного этого, если б умел сдаваться. Но нет; не таков, не таков Эбенизер Стамп! Уж он — в отличие от некоторых — истинный патриот здешних мест; уж он добьется восстановления справедливости!

— Но вы заинтриговали нас, — сказал Вальд. — Я вижу, здесь кроется какая-то тайна. Что же все-таки произошло?

— Стыдно такое рассказывать, — сказал Эбенизер с горечью в голосе, — а без бутылки и вообще невозможно. Кто со мной?

Вальд и Сид одновременно встали.

— Ну так вот, — сказал старина, когда была открыта новая бутылка амонтильядо, — город раньше назывался Горячие Ключи. Как правильно заметил мистер Сид, эти самые ключи когда-то были индейским секретом, и мне особенно жаль, что Кампоаморов вынудили покинуть эти места — не то приток ревматиков начался бы гораздо раньше, и глядишь, бойкому шоумену не удалось бы так запросто обдурить целый городок. Но — все по порядку. Ваше здоровье, джентльмены…

Началось с обычной радиопрограммы, игры. Так она называлась — «Правда или Последствия». Название само по себе довольно глупое, но для радиоигры ведь любое сойдет, верно? Ведь это развлечение и не более того. Даже если это очень удачная и известная игра, она все равно останется всего-навсего развлечением.

Люди на многое горазды, лишь бы славы достичь. Кто-то убивает Леннона… кто-то, как флагом, машет обструканным платьем перед толпой… а если ты шоумен и заболел манией величия, что ты тогда делаешь? Ты берешь в руки свой fuckin’ микрофон и вещаешь в него: «Эй, Америка! Я самый лучший; я сделал передачу, которую слушают все и которой уже десять лет. Америка! Какой из твоих городов согласен переименоваться в название моей игры? Коли такой найдется, я начну оттуда вещать, и вместе мы прославимся еще больше!»

На беду, не всем людям хватает здравого смысла. Не все могут сказать зарвавшемуся шуту: «Ты, парень, небось спятил от своего нервного бизнеса… забери лучше потихоньку назад свое дурацкое предложение и не срамись!» Вместо того, чтобы сказать так, они совещаются в высоких креслах, куда посадил их народ, и говорят: «О, это нам подходит! Мы всю жизнь только и думали, как бы переназвать город. Ведь это же единственная наша проблема: Горячие Ключи — как банально! да таких в Америке полным-полно… То ли дело — Правда или Последствия. Глуповато звучит? зато необычно».

Ну, Эбенизер Стамп, в ту пору еще молодой, но уже борец за справедливость — Стампы-то кентуккийцы по происхождению! — взял винтовочку наперевес, пошел в мэрию, попытался образумить нескольких идиотов.

«Эй, выборные чины! — сказал им Стамп. — Что за моча ударила в ваши головы? Где ваши, извините, идейные устои? Ведь вы живете в стране великих людей! Эдисон изобрел фонограф, Белл — телефон, Форд — конвейер и так далее. Уж небось это покруче, чем даже самая распрекрасная радиоигра. Но разве мистер Эдисон предлагал какому-нибудь городу сделаться Фонографом? Мистер Белл разве говорил: а вот не желаете ли переименовать свой город в Телефон? Хотя эти названия звучали бы уж точно красивей, чем Правда или Последствия. Желаете спорить?»

«Мы согласны, что Правда или Последствия — это не Телефон, — разводят они руками, — однако не наша вина, что мистер Белл не предложил назвать город Телефоном. Предложил бы — может, мы бы и назвали; а так, сам видишь, выбор невелик».

«Эх, вы! — говорю. — Да мистеру Беллу и всем остальным и в голову не пришло бы предлагать такое, потому что они были истинно великими; они-то уж знали, что мать История сама расставит все по своим местам. А вы собрались потрафлять выскочке, фигляру…»

«Мистер Эдвардс вовсе не фигляр, — отвечает тут один из них, — а весьма уважаемая фигура на почве шоу-бизнеса. И чем он хуже того же Эдисона? По крайней мере, первый встречный на улице вряд ли скажет тебе, кто такой Эдисон, а уж Ральфа Эдвардса всякий знает».

А другой добавляет:

«Да и что толку нам называть город Конвейером или Телефоном? Отломится ли нам от Форда или от Тако Белл хоть что-нибудь? Фигу. А вот мистер Эдвардс широко осветит смену имени в национальных газетах и начнет отсюда вещать; мало того что это привлечет инвестиции, одних туристов нахлынет — чуешь сколько?»

«Это еще бабушка надвое сказала, — говорю. — Вот ревматики, те уж точно подумают, что хана ключам… да и поедут купаться в другое место».

«Не надо ля-ля, — говорят. — Мы все посчитали».

Тут я не выдержал, стрельнул — правда, в потолок. Стрельнул бы не в потолок, а куда еще — глядишь, судьба города сложилась бы по-другому.

«У каждого из вас, видно, башка закружилась от перспектив, — говорю, слегка повысив голос, — одумайтесь! Поистине седина в бороду, бес в ребро. Виданное ли это дело, чтобы географию превращали в балаган? Какой позор! Вся Америка ведь будет смеяться!»

«Денежки и паблисити, — говорят они, — это вовсе не смешно; для верности же устроим всеобщее голосование. Мало ли что думает молодой Эбенизер Стамп! У нас демократия, между прочим».

«А ремонт потолка отнесем на твой счет», — добавляют официальным тоном.

Я плюнул да и пошел.

Приехали, конечно, люди от этого Эдвардса, давай носом крутить — представьте себе, им еще и не каждый город подходит! Жаль, что меня в тот момент уже не было. Небось застрелил бы парочку таких посланцев — вопрос бы раз и навсегда решился сам собой.

А так они говорят: «Прекрасный у вас городишко! Самое приятное, это горячие источники». Вы представляете, джентльмены? Они собираются лишить нас нашего ясного, конкретного имени — и хвалят то самое, за что это имя дано. О, fuckin’ циники и лицемеры! Конечно, согласились… еще бы.

Так и подоспело голосование. Ну, что такое голосование в маленьком городишке? Был бы, говорю, город побольше — хрен бы им. А когда все друг друга знают… разве трудно облапошить людей, пользуясь личными отношениями? Тринадцать сотен «за». Тьфу!

И все же три сотни моих сторонников — «против». Почтмейстер, молодчага, с год держался, исключительно старое имя употреблял. Пришлось нам устроить комитет спасения имени, а им — еще одно голосование провести… Тут уже, ясно — на принцип…

Но мы и тогда не сдались. Повели среди масс кропотливую разъяснительную работу. Демократия так демократия, мать вашу! Вместо комитета создали АПЕЛЗСИН — Ассоциацию Против Единогласного Легкомыслия, За Сохранение Исторических Наименований. (Хотели «апельсин», да слова на мягкий знак не нашлось. А знаете почему именно апельсин? Это слово-символ; как установил мистер Хаммерфест, мой заместитель и лингвист по образованию, оно происходит из тех незапамятных времен задолго до короля Артура, когда англо-саксонские языки были едва ли не одним целым; означает это слово «китайское яблоко» и до сих пор таковым существует в немецком языке, тогда как англичане в XIV веке сменили его на французское словцо, в угоду тогдашней конъюнктуре; да и это французское, кстати, тоже не исконно — у вашего брата испанца позаимствовано. Простое же яблоко — не китайское, я имею в виду — в английском осталось, но тоже было изгажено, правда много позже — за тем как великие Битлз создали под этим словом торговую марку, а после перессорились из-за нее; глядя на такое, Макинтош взял да и содрал словцо в свою очередь — разумеется, я имею в виду того Макинтоша, который компьютеры, а не того, который плащи.)