Феликс Аксельруд - Испанский сон

Так вот, трахнулась я с этим говорящим, двуногим хуйком… кончила или нет, не так важно… а потом он стал выполнять свою речевую функцию. Этот момент меня всегда раздражает. Даже больше, чем всякие подготовительные брачные ритуалы. Почему-то они (мужики; ты не в счет) считают, что если удалось снять и даже вставить, значит, нужно общаться. Без этого будто как-то не так. Причем большинство думает, что это нам, бабам, нужно. Никому даже в голову не приходит, что полным-полно баб, которым если от них что-то и нужно, то в точности то же, что и им от нас, и ничего более.

Ну, значит, начинает он красиво пиздеть, а я тем временем думаю — почему так? Ведь пиздеж его мне и на фиг не нужен; а вот с кем бы я охотней всего сейчас пообщалась, так это с ней, с Машенькой. Ты теперь понимаешь, почему я боялась тебе писать? Ты мог обидеться, почему я подумала о Маше, а не о тебе. Но теперь я уже не боюсь; я вижу, что мы хорошо научились разделять. Как ты бы сказал — Богу Богово, кесарю кесарево.

Возвращаюсь к той ночи: мысль о Машеньке в первый момент меня слегка испугала. Я никогда не испытывала влечения к женщинам. Я не понимаю этого и никогда не хотела понять. И если я уважаю это, то как бы со стороны… а честно сказать, я никогда и не уважала этого. Как ту же наркоманию, например… или как какой-нибудь спиритизм. Ну, занимаются люди… ну и что? Просто глупость. Насчет этого у меня всегда была очень традиционная, консервативная, здоровая натура; даже в секс-шопе, при всем тамошнем разнообразии, видишь что я купила? Шучу.

Но получи же пока часть моего письма.

Продолжаю. Подумав в постели о Маше, я слегка испугалась и попыталась избавиться от этой мысли с помощью все того же говорящего хуйка, который лежал рядом со мною и продолжал молоть всякую чушь. Ну и что, подумала я. Вокруг нас в жизни чуши немерено. С этой мыслью я стала его слушать, кивать головой, спорить и так далее — в общем, поддерживать разговор. Но ровно через пару минут я устала от этого дурацкого разговора и опять подумала о Маше, даже с большим желанием. Тогда я разозлилась на нас обоих — на говорящего и в особенности на себя — и побыстрей выгнала его, чтобы избавиться от соблазна. И сон ко мне не шел до утра.

Наутро я появилась на работе подурневшая, злая, и даже как-то слегка испугалась, увидевши Машу. Вдобавок она была такая свеженькая, аккуратная, как всегда… В общем, я поступила нехорошо: я накричала на нее (она подчинена мне по службе) и удалила из кабинета, а затем, хотя несправедливость моего поступка была очевидна, еще и минут пять продолжала злиться на нее и искать себе все новых оправданий. Потом я заплакала. Я плачу не так уж часто (жизнь закалила меня), но тут я ощутила свое бессилие. Но я не могла обсуждать с ней эту тему. Слово — не воробей; я боялась теперь уж себя. Вначале я сама должна была в себе разобраться.

Надо сказать тебе, что мы с Машей, общаясь подолгу и часто, каких проблем только не обсуждали. Конечно, мы говорили и о таких отношениях — как ты их называешь, женской любви. Мы обе — ярко выраженные гетеросексуалки; взгляды наши на это дело оказались похожими (см. выше). Разумеется, я не могла позвать ее и сказать: «Знаешь, сегодня ночью после полового акта мне захотелось с тобой пообщаться». Это вызвало бы ненужный разговор, который мог бы испортить отношения между нами. Я подумала так: если таким образом начинает проявляться моя новая ориентация, то я хотя бы должна в этом убедиться на все сто, а уж потом решу, что делать. Если тому и быть, значит, придется или страдать, или совращать Машу… но это уж решать потом.

Рассудивши так, я слегка успокоилась и решила понаблюдать за собой. За своими ощущениями. Я подумала: если бы я была мужчиной, то обращала бы внимание на всех женщин — в разной степени, конечно, но на всех; стало быть, я должна проверить себя на других женщинах. Я пошла по своему учреждению и стала смотреть на женщин (а их у нас очень много, притом в силу специфики моего учреждения многие из них доступны моему взору в полуобнаженном или даже обнаженном виде — ты можешь считать, что это типа спортивного зала или, к примеру, театральной уборной). Знаешь, ничего необычного я за собой не обнаружила. Это еще больше успокоило меня, и я почувствовала себя в состоянии помириться с Машей.

Я вызвала ее в кабинет, заперла дверь на ключ и недвусмысленно извинилась. Я сказала, что у меня была отвратительная ночь, что попался плохой мужчина и я недостойно попыталась выместить на ней свою злость. У нас уже были такие случаи, и она никогда на меня не обижалась. См. выше: с ней всегда было легко. Вот и в этот раз: я даже не успела договорить до конца. Она обняла меня, выражая тем самым свое полное понимание и прощение, а я вся напряглась, пытаясь определить, какое чувство вызывает во мне этот физический контакт: хорошо ли мне? если хорошо, то — как? короче, не начинаю ли я сексуально возбуждаться?

Чтобы скрыть свое волнение, я предложила выпить; это не могло возбудить ее подозрений, так как мы всегда так делаем, когда исчерпывается какая-то размолвка. Заодно, пользуясь случаем, я решила проверить свои ощущения во время алкогольной интоксикации. Ведь известно, что под этим делом либидо резко увеличивается. Стало быть, контрольный (т.е., сексуальный) компонент, маскируемый в норме другими эмоциями (волнением), усилившись, должен был обнаружить себя. И мы выпили, а потом еще и еще.

Я не утомила тебя, милый мой? Крепись; подхожу к главному. Мы, значит, выпили, и тут я опять возьми да разревись. Когда я реву в ее присутствии — такое раза два бывало — обычно и она начинает реветь за компанию; кто же не видел, как две пьяные бабы обнялись и голосят! Но тут — говорю же, она очень чутка — почему-то я так и осталась реветь в одиночестве. Я уткнулась в нее, как в ребенка, выросшего и собирающегося покинуть меня, вздорную мамочку (а может, наоборот… просто она намного младше меня); а она в ответ обняла меня и не утешала словами, а просто поглаживала. Милый мой! у меня нет слов, чтобы передать, как хорошо мне стало от этих поглаживаний. Мысли у меня стали путаться; я была пьяна, я не могла уже анализировать своих ощущений — мне просто было хорошо, вот и все. Я ощутила себя под крылышком, под защитой; сейчас я думаю, что те две девочки в магазине, взявшись за руки, могли ощущать что-то похожее. Это любовь.

Увидев, что я стала временно нетрудоспособной, Маша вызвала дежурную машину и сама сопроводила меня до двери моей квартиры. Я категорически отказалась, чтобы она зашла. Я боялась себя; я не настолько напилась, чтобы не понимать, что последствия этого могут быть тяжелыми. В конце концов, каждая женщина имеет право на редкую истерику; я достаточно уравновешенный человек, и истерика моя была, может быть, первой за все время работы в данном учреждении. Маша оставила меня в покое, и коллеги на следующий день разве что справились о моем состоянии — кратко, сочувственно и уважительно.