Ты мне не сестра (СИ) - Попова Любовь

А потом Макс отпускает резко, разворачивает и за волосы тянет. Насаживает на член и ревет зверем.

— Сука… Как же узко.

А меня ведет. В голове шумит. В глазах темно. И боль в груди жуткая, потому что терять вот это не хочется. Потому что жить без этого уже не могу. Хочется, чтобы он был во мне круглосуточно. Трахал и душу одновременно пил. Грязно ругался и шлепал по заднице, чтобы мышцы влагалища активно сокращались.

И, конечно, сводил с ума. Разрывал на ошметки и собирал меня вновь. Любил до потери сознания, до исступления. Грязно и прекрасно.

И шептал, рычал до бесконечности:

— Моя, моя, только моя.

И что-то в этом «моя» мне не понравилось. Но думаю я об этом после. Уже с утра, когда Макс, удивительно беззаботный, кормит меня апельсинами. Сок слизывает с шеи, губы сладко целует. И бросать его в такие вот моменты счастья совсем не хочется.

На дне души теплится надежда, что он нормальный. Что он самый лучший. Звание любимого он и так завоевал очень давно.

Об этом и думаю, когда внезапно в наш эротический мирок врезается трель звонка.

И шмели, давно позабытые, врываются в мозг целым роем. Кусают, жгут сознание дебильным предчувствием. Которое всегда сбывается.

— Давай не будем открывать, — предлагаю я, откладываю поднос и тяну Макса на себя. Он не сопротивляется, даже когда переворачиваю его и сажусь сверху. Что-то не так. Пусть перестанут звонить. Пусть. Только пусть уйдут. Трусь влажными половыми губками об его член. Ласкаю пальчиками голые сосочки. Отвлекаю и он прекрасно отвлекается. И к моему счастью звонить прекращают. А глаза Макса уже прикрыты. Он безумен.

Скалится, хватает меня за бедра и сам решает, какой будет ритм. Заставляет чуть подняться, словить отверстием свой член и проскакать несколько километров. До общего крика, до феерии оргазма. Кайф, не меньше. И шмели вроде подутихли.

— Даже жаль, что ты не беременна, — гладит он мою грудь после, обрисовывает контуры ореола. – Я бы увидел, как набухает твоя грудь. Как растет твой живот. Удивительно, как конча может сотворить такое чудо.

— Ну что за выражения, — морщусь я и млею от счастья. Может сказать ему о ребенке? Он тогда меня никуда не отпустит, и я постараюсь сглаживать углы. И спать с ним каждую ночь. И у ребенка будет отец. А у меня любимый мужчина.

— Нормальные. Мне нравится, когда она на твоем теле. Особенно на твоем языке, — очень пошло говорит он, а я все равно улыбаюсь. Он в любви-то, наверное, никогда не признается. Прошло то время, но вот это все дает мне возможность верить в настоящее счастье. Возможно ли оно между нами?

— Ты возьмешь на себя управление компанией Андронова? — спрашиваю осторожно и он кивает, продолжая смотреть мне на грудь, потом целовать живот.

— После удаления некоторых аспектов.

— Типа рабства?

Это было именно то, с чего началась моя ненависть к Андронову. Макс во время очередной ссоры рассказал, что мой, так называемый, папочка забирает детей из детдома и их отвозят заграницу. Там их ждет разная судьба и нет гарантий, что счастливая. Тогда Макс указал, что я живу на деньги Дьявола и хотел помочь некому Самсонову убрать его. Судя по всему, помощь подзадержалась.

— Типа него.

— А ты в курсе, что ты сам самый настоящий рабовладелец?

Она закидывает руку за голову, и я любуюсь, как заглянувшее в окно солнце ласкает его лицо. Расслабленное. Довольное.

— С самой сексуальной рабыней, и можешь не надеяться на вольную… Никогда.

— О, мой господин, помилуй, — молюсь игриво я. – Не применяйте розг.

— Боишься, что понравится? — хохочет он и подминает меня под себя. Ненасытное животное. Откуда у него столько энергии?

Его вопрос. Он очень правильный. Я уже боюсь, что не захочу уходить. А его член, из-за которого я сейчас выгнулась, будет лучшей наградой за его несносный характер.

— Завтрак? — предлагает он, когда очередной заход закончен, а член, наконец, перестал угрожать мне очередной расправой.

— Будет неплохо, — улыбаюсь я и шлепаю в душ, пока он натягивает домашние шорты и идет на кухню.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Время замедляется. Что-то не так. Есть смутное чувство тревоги, но я отбрасываю его, как ненужную игрушку ребенок.

Все глупости. Все хорошо. Да и уйти я всегда успею. Максим жесток, но и с этим можно смириться. Ведь в отношении меня он жестокости как таковой не проявлял. Всегда возносил на высоту наслаждения. Бросал в пропасть похоти.

И любит меня. Безумно. По больному. Но любит. Может быть ребенок сделает его мягче?

Не успеваю намылить голову, как в горячий душ врывается поток холодного воздуха. По коже тут же бегут мурашки. Смотрю сквозь стекло и вижу на пороге силуэт. Темный, недвижимый.

— Макс?

Молчание. Мне оно не нравится. Я выключаю воду, отодвигаю дверцу и замираю, когда вижу натянутое до предела лицо Максима. Не его лицо. Напряженное, злое, лютое. И руки в кулаки сжаты.

И на меня не смотрит как будто, а режет по живому. Проворачивает нож. Откуда столько ненависти? Откуда ж ей взяться за несколько минут? И тут, сметая все вопросы ударом топора по мозгам, слышу голос. Тот самый голос, снившийся мне в кошмарах.

— Посмотри на меня, девочка. Посмотри, как хорошо твой папочка тебя трахает.

Глава 37.

Все, что мне сейчас хочется — это стать слепоглухонемой. Только чтобы не видеть обжигающего, на грани безумия, взгляда. Не слышать тяжелого дыхания. Не открывать и закрывать рот как рыба. Чтобы… Чтобы… Чтобы что? Оправдаться?

Но разве можно объяснять что-то зверю, который решил тебя сожрать.

Нельзя делать резких движений.

Я просто все объясню. Макс…Он же умный. Он должен будет понять. НО, очевидно, что мое облачение в полотенце в планы не входит.

Только я тянусь к нему, как Макс в два счета отбирает тряпку и бросает на мокрый пол, а по квартире, вырезая мне дыру в душе, слышится пыхтение Андронова и мои приглушенные стоны. Ненастоящие, но выбора у меня было немного….

— Выключи, — взмолилась я, решительно поднимая взгляд, и лучше бы этого не делала.

Такой адовой злобы я не видела никогда, даже когда Антон Громов заносил надо мной свой нож. А ведь тому было за что мстить. Я его лишила возможности заниматься сексом.

— Тварь! – орет Макс, раскрывая пасть, кидается и хватает пятерней за волосы. Подносит лицо к своему и, взревев «Что ты наделала?!», кидает в сторону.

Мой визг сочетается со звоном бьющегося зеркала. Страх иглами протыкает все тело. Одна лишь страшная мысль, что порежусь, но Макс буквально толкает меня в сторону звуков секса.

Вспоминаю, что сильная. За это ведь в свое время полюбил меня Максим.

Мой Максим, а не это животное, что не дает мне отползти и за ногу тянет в сторону гостиной. Тащит, как преступницу, не обращая внимание на мои крики. Туда, где на огромной плазме вчера мы ухахатывались с крошки Вуди Вудспекера, а сегодня картинка диаметрально противоположная. Грязная. Пошлая. Отвратительная, как и пятна засосов на моей молодой коже.

Резко смотрю на Макса, что, кажется, не может прийти в себя. Его откровенно трясет, и мне страновится еще боязливее. За себя. За него. За ребенка.

Макс не знал. Он бы никогда не узнал. Но разве Андронов может уйти, не разрушив чужое счастье.

— Сука траханная, — орет Макс и наклоняется, но я отбиваю его руку.

— Прекрати! Это было…— что? Не имеет значения? – Давно, понимаешь. Это нужно пережить.

— Это было!? Это не монтаж?! Светочка, девочка, это было?!

Сглатываю и киваю, чувствую, как по щекам катятся слезы. Обиды. Унижения. Горечи. Страха и разочарования. А ты, дура, в счастье поверила?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Было. Но…

— Ебаная шлюха, — орет он и кидается на меня, руками сдержать не получается, и я болезненно вскрикиваю, когда волосы тянет рука, в горло впивается ладонь. Душит. Воздух перекрывает. – Понравилось трахать старика? Ты уже знала, что он твой папаша?

- Нет! Нет! Нет! – чудом выворачиваюсь, чувствую, как тошнота подступает все ближе. – Нет, Макс, это все ради тебя! Ради твоего спасения! Ты же был в тюрьме. Что еще мне оставалось делать?