Леопольд Захер-Мазох - Губительница душ

— И я это сделаю, как только получу ответ от матери.

— Вам нужно ее согласие на наш брак?

— Да… но кроме того, надо привести в порядок дела по имению и дать положительный ответ вашему отцу, когда зайдет речь о моем состоянии.

— Это правда, — улыбнулась Анюта, — я об этом не подумала… Ведь мы не птички и не можем питаться зернышками… Но, повторяю вам, не теряйте времени, нам дорог каждый день, каждый час…

Раздался пронзительный свисток, сигнал Тараса.

— Сюда кто-то идет! — воскликнула Анюта. — Скорее уходите!

Казимир крепко поцеловал свою возлюбленную и побежал к калитке, а Анюта направилась к дому и на полдороги повстречалась с иезуитом.

— Вы мечтали здесь в уединении, — начал он, — знаю даже о ком.

— Меня удивляют ваши слова, патер Глинский.

— Мой бедный граф влюбился в вас без памяти — он бредит вами и во сне и наяву! Теперь, дитя мое, от вас зависит сделать из этого дикого, необузданного существа, одаренного, однако, наилучшими качествами души и сердца, человека во всех отношениях безукоризненного.

— Вы ошибаетесь, — со спокойным достоинством возразила юная девушка, — я слишком молода и неопытна и не смогу обуздать его характер; тут нужна рука сильнее моей. Я не спасу его, а погублю себя.

— Потому что вы любите другого, не правда ли?

— Я никогда не полюблю вашего графа.

— До сих пор он покорял все женские сердца.

— Мое — он может только отравить и растерзать.

— Боже мой, какая трагическая фраза! — усмехнулся иезуит.

— Нет, этот вопрос слишком серьезен для меня, и шутить им я не желаю; от него зависит счастье моей жизни… Я не позволю никому играть моим сердцем, как игрушкой.

XV. Лекарство Лукреции Борджиа

Расставшись с Сергичем, Эмма вышла в сад, упала на колени и долго молилась, прося у Бога помощи для исполнения возложенной на нее обязанности. Больная дремала, когда мнимая сестра милосердия неслышными шагами возвратилась в спальню и села возле кровати.

— Это вы? — очнувшись, спросила помещица. — Где вы были?

— Доктор прописал вам новое лекарство.

— Оно мне не поможет.

— Вы хотите сказать, что оно не снимет с вашей совести ответственности за совершенное вами преступление?

— Как ты это узнала? — в ужасе вскричала умирающая, схватив Эмму за руку. — Разве он приходил сюда?.. Ты его видела?.. Он является мне, когда я остаюсь одна в комнате…

— Тот, которого вы убили…

— Я вижу, что ты узнала мою тайну… Да, я убила его… а он приходит и рассказывает мне такие ужасы, которых я и слушать не хочу… Он, как дым, поднимается из-под земли и растет… растет до самого неба… Вот он стоит передо мной, этот великан… на груди у него сияет солнце… нет, это не солнце, а глубокая рана… из нее течет горячая кровь… целое море крови… она поднимается… душит меня… Ай!!! — в ужасе закричала больная и повалилась на подушку, закрывая лицо руками.

— Раскайтесь, пока еще есть время.

— Боже мой, да ведь я молилась и каялась всю мою жизнь!

— Принесите себя в жертву.

— Себя?!

— Да… кровь за кровь, жизнь за жизнь!

— Нет! Это выше моих сил!.. Я не хочу умирать!

Эмма совершенно хладнокровно вынула из кармана пузырек, вылила жидкость в рюмку, подала ее больной и сказала:

— Вот вам лекарство.

Госпожа Замаки привстала, недоверчиво взглянула на сестру милосердия и спросила дрожащим голосом:

— Я должна это выпить? Что налили вы в эту рюмку?

— Лекарство.

— Нет, это яд!

— Да вы с ума сошли!

— Дитя, кто приказал тебе отравить меня?

— Примите это лекарство.

— Не хочу! Никто не смеет меня заставлять! — и больная разразилась диким, неестественным хохотом.

— Я смею! — возразила Эмма.

Между палачом и его жертвой началась отвратительная, немая борьба. Напрасно несчастная звала на помощь, никто не слышал ее стонов. Эмма запрокинула ей голову на подушку, ловко раздвинула пальцем стиснутые зубы, влила жидкость в рот и тотчас же зажала его носовым платком.

— Я твоя спасительница, — с надменной самоуверенностью проговорила она, — бедная грешница, я указала тебе путь на небо!

Ответом на эти слова было предсмертное хрипение, и несколько минут спустя госпожа Замаки скончалась. Эмма встала на колени возле кровати и начала громко молиться.

— Господи! — взывала она. — Сжалься над этой грешницей, отпусти ей прегрешения и помилуй всех нас, рабов Твоих!

Потом она вышла в сад для того, чтобы зарыть в землю пузырек и рюмку и на обратном пути повстречалась с Сергичем.

— Ну что? — спросил он. — Она уже умерла?

— Да, — отвечала Эмма, — но не добровольно, она долго боролась со мной.

— Милосердый Господь примет ее смерть как искупительную жертву за ее грехи.

— Теперь мне можно будет уехать отсюда?

— Нет, вы останетесь при покойнице до моего возвращения.

Купец ушел, а Эмма, вернувшись в дом, заперла спальню на ключ, положила его в карман, прилегла на диване в гостиной и заснула крепким сном, с невинной, ангельской улыбкой на устах. Утром ее разбудил Сергич, приехавший получать наследство в качестве попечителя братства. Вслед за ним внесли гроб. Прислуга была удалена от покойницы под благовидным предлогом, что зараза может распространиться; Эмма своими руками уложила умершую в гроб и его тут же наглухо заколотили. Местные власти за деньги выдали разрешение похоронить госпожу Замаки в тот же день ввиду заразного свойства болезни, от которой она умерла.

— Сегодня вы еще не уедете отсюда, милая барышня, — возвратясь с похорон, сказал купец своей сообщнице. — У вас будет дело здесь поблизости, быть может, даже нынешней ночью.

— Какое дело?

— Вы знаете студента, который ухаживает за еврейкой, его зовут Пиктурно. Возлюбленная назначила ему свидание в шинке, на киевской дороге. Этот дом и все имение покойницы принадлежат теперь нам, прошу вас распоряжаться здесь в качестве хозяйки. Я велю прислуге исполнять все ваши приказания.

— Но не могу же я в этом костюме ехать в шинок.

— Не снимайте этого платья, пока вы здесь, а в шинке вы найдете другое, об этом мы уже позаботились. Теперь прощайте. Да благословит вас Бог. Наш апостол будет вами очень доволен.

Долго ходила Эмма взад и вперед по пустым, мрачным комнатам. Изредка до слуха ее доносились из кухни звуки заунывной песни. К вечеру на дворе поднялась страшная метель. Тревожное, в высшей степени неприятное чувство овладело молодой девушкой: она вздрагивала при малейшем шорохе, ей беспрестанно чудились стоны и хрипение умирающей. Наконец она не выдержала этой пытки, позвала кучера и велела ему оседлать лошадь.