Донасьен Альфонс Франсуа де Сад - Жюльетта

Не далее, чем в одном лье от моего поместья стоял жалкий домишко, принадлежавший одному бедному крестьянину, некоему Мартену Дегранжу; на этой земле у него почти никого и ничего не было, Кроме его восьмерых детей и жены, чья доброта, приветливость и трудолюбие делали её настоящим сокровищем для любого мужчины, и вы, может быть, не поверите, но этот приют бедности и добродетели возбудил мою ярость и моё вожделение. Очень справедливо полагают – и я могу подтвердить это, – что преступление – сладострастная вещь; не менее справедливо и то, что огонь, который она зажигает в человеке, воспламеняет факел похоти, тогда достаточно мимолетной мысли о преступлении, чтобы человек превратился в костер вожделения.

Отправляясь туда, я захватила с собой Эльвиру и баночку с фосфором; когда мы подошли к дому, я послала эту маленькую шельму вперед отвлечь хозяев и сказала, что через минуту присоединюсь к ней, после чего незаметно пробралась на чердак, прямо над комнатой, где спали эти бедняги, и спрятала горючее вещество в сено. Потом, так же быстро и незаметно, спустилась и вошла в дом; самая маленькая девочка с радостью расцеловала меня, мы с ней немного поиграли, затем я поговорила с её матерью о хозяйственных делах. Отец предложил мне какой-то освежающий напиток и вообще был настолько гостеприимен и радушен, насколько позволяли его скудные средства. Однако я не изменила своего намерения и ничуть не смягчилась. Хотите знать, каковы были мои ощущения? Так вот, я внимательно проанализировала их и не обнаружила в себе ни грамма жалости – только восхитительное возбуждение, которое пронизывало каждый мой нерв: прикоснись ко мне кто-нибудь в тот момент, и я бы кончила десять раз подряд. Я осыпала ласками всех членов этой чудесной семьи, в чьи недра уже бросила своей рукой семя смерти; я великолепно вела свою партию: чем чернее было моё вероломство, тем сильнее зудилось и трепетало моё влагалище. Я подарила женщине какие-то тряпки и леденцов для её отродья; мы простились и пошли домой, но я находилась в таком необыкновенном возбуждении, которое было бы уместнее назвать исступлением, что у меня подгибались колени, и Эльвире пришлось оказать мне помощь. Мы свернули с дороги в кусты, я подняла юбки, расставила ноги и не успели пальцы девушки коснуться моей промежности, как я испытала судорожное извержение – никогда до тех пор со мной не случалось ничего подобного.

– Что с вами, мадам? – удивилась Эльвира, которая, разумеется, не знала о моём поступке.

– Не разговаривай, ласкай меня… ласкай, – отвечала я, впиваясь в её губы. – Просто у меня сегодня очень хорошее настроение, вот и все. Поэтому дай-ка мне свою куночку – я позабавлюсь с ней, и мы обе истечем спермой.

– Но что всё-таки случилось?

– Случилось нечто ужасное, голубка моя, и поверь мне, что сперма, рожденная из мерзких мыслей и поступков, всегда течет особенно обильно. Так что ласкай меня, Эльвира, не останавливайся и ни о чем не спрашивай, ибо я должна кончить по-настоящему.

Понятливая девочка опустилась на колени, я обняла дрожащими бедрами её голову, её язычок скользнул между моих нижних губок и начал свое восхитительное путешествие…

– Разрази меня гром! – задохнулась я от восторга. – Так, так! Очень хорошо…

И тотчас моё семя пролилось на её губы, нос и попало даже в глаза. Отдохнув, мы продолжили путь.

Домой я вернулась в неописуемом окрыленном состоянии; казалось, все самые сильные импульсы, все самые порочные инстинкты в едином мощном порыве вознесли в небо мою душу; я была в каком-то бреду, похожем на ярость; я была способна на любой, самый чудовищный поступок, была готова осквернить и втоптать в грязь и себя и все вокруг. Еще я горько сожалела, что удар мой пришелся на столь ничтожно малую часть человечества, между тем как бурлившего во мне зла хватило бы на весь мир; я удалилась в один из своих будуаров, разделась донага, легла на кушетку и велела. Эльвире прислать ко мне первых попавшихся ей на глаза мужчин; скоро они явились, и я заставила их оскорблять и унижать меня так, будто перед ними была самая дешевая потаскуха. И они щипали, тискали, царапали, били меня, плевали мне в лицо; они использовали и осквернили все моё тело: влагалище, анус, грудь, рот, и я жалела, что у меня так мало алтарей, которые я могла им предложить. Некоторые мужчины, устав от столь мерзкого распутства, ушли и прислали своих друзей, которых я вообще ни разу до сих пор не видела, и им тоже я предоставила все свои отверстия, не утаив ни одного, для всех я стала покорнейшей шлюхой, и плоть моя уже не извергалась, а выливалась свободным торжествующим потоком. Один из этих животных, самый грубый и ненасытный, – я измотала его вконец, – вдруг заявил, что хочет иметь меня не в постели, а в навозе; я позволила волоком утащить себя в хлев и там, опустившись в навозную жижу и экскременты, раскинула ноги и заставила его делать со мной все,, что ему вздумается. Негодяй с радостью и яростью набросился на моё тело и отпустил меня только после того, как испражнился на моё лицо… И я была счастлива. Чем глубже погружалась я в грязь и мерзость, тем сильнее становилось моё возбуждение и тем сладостнее было моё удовольствие. Менее, чем за два часа я изверглась раз двадцать подряд, а Эльвира все это время неустанно ласкала и возбуждала меня, но ничто – ничто абсолютно! – не облегчало моих мук, жутких и одновременно сладостных, вызванных единственной мыслью – мыслью о преступлении, которое я совершила. Поднявшись наверх в спальню, мы увидели вдалеке красноватые отблески пламени. -

– Мадам, взгляните-ка! – позвала меня Эльвира, открывая окно. – Смотрите, там пожар! Видите? В той стороне, где мы были нынче утром.

Я пошатнулась и почти без сознания упала на диван. Мы были вдвоем, и прелестная девочка несколько минут ласкала меня своим язычком, потом я села и оттолкнула её.

– Ты слышишь эти крики? – спросила я. – Бежим же скорее: нас ждет необыкновенный спектакль. Знаешь, Эльвира, ведь это сделала я…

– Вы, мадам?

Я кивнула, сглотнув подступивший к горлу комок.

– Пойдем полюбуемся на мой триумф. Я просто обязана увидеть все, не упустить ни одной подробности, насладиться этим зрелищем сполна.

Мы выскочили из дома, даже не приведя себя в порядок – с растрепанными волосами, в помятых одеждах, со следами блаженства на измученных лицах, – и напоминали пару неистовых вакханок. Остановившись шагах в двадцати от того места, где творился этот ужасный спектакль, за невысоким пригорком, который скрывал нас от толпы зевак, я снова бросилась в объятия девушки, возбужденной не меньше меня: мы сосали друг другу влагалище при свете смертоносного огня, причиной которого была моя жестокость, мы испытывали оргазм под музыку отчаянных воплей – воплей горя и ужаса, которые причинила я, и в те минуты не было женщины счастливее меня.