Донасьен Альфонс Франсуа де Сад - Жюльетта

Надеюсь, я достаточно убедительно показала вам всю абсурдность принципа, на котором основана ваша бессмысленная жестокость. И надо ли анализировать средство, которое вы при этом употребляете? Честно скажу вам – оно того не стоит: ну во-первых, как вам могло прийти в голову, что договор, написанный кровью, может быть более обязывающим и менее бесполезным, нежели начертанный чернилами? Затем: неужели вы полагаете, что клочок бумаги, засунутый в чью-то задницу, может служить пропуском в рай или ад, если даже таковые и существуют? Это настолько смешной предрассудок, что не заслуживает чести критического рассмотрения. Мне смешна сама мысль, которая сводит вас с ума – мысль о том, – что, убивая свою жертву тысячу раз, вы продлеваете её страдания навечно, и не лучше ли вместо этого уничтожить тысячу людей? И вообще глупо ограничивать себя полдюжиной жертв в неделю: доверьтесь Жюльетте – она умна и талантлива, скажите только слово – и она удвоит, утроит число предметов вашей страсти, дайте ей побольше денег – и ваши желания будут удовлетворены.

– Прекрасно, – оживился Сен-Фон, – я с восторгом принимаю это предложение, и отныне, Жюльетта, у нас будет не три жертвы на ужин, а шестеро, и этот праздник мы будем устраивать в два раза чаще, чем до сих пор, словом, каждую неделю будем иметь двадцать четыре предмета – треть из них мужского и две трети женского пола. Соответственно возрастет и твоё содержание. Однако, милые дамы, я не могу признать, что меня убедило столь ученое рассуждение насчет отсутствия ада и, следовательно, вечных мук. Я восхищаюсь вашей эрудицией, я склоняюсь перед вашими посылками и выводами – все это так, но должен сказать следующее.

Прежде всего в вашем развернутом аргументе, Клервиль, я заметил желание исключить Бога из варварского догмата об адских муках. Если Бог существует, как вы изволили добавлять через каждую фразу, свойства, коими он должен обладать, все без исключения, несовместимы с этим отвратительным догматом. Однако, милая моя Клервиль, именно здесь я вижу вашу грубейшую ошибку, которая, разумеется, вызвана вашим желанием со всей философской глубиной и проницательностью охватить этот сложный вопрос. Догмат о существовании ада создает помеху вашим удовольствиям, и с этой позиции вы утверждаете, что ад – бессмыслица; но заключения должны строиться на чём-то более солидном, чем личные наши желания. Чтобы разделаться с догматом о вечных наказаниях, вы с легкостью разрушаете все остальное: Бога нет, и мы не имеем души, стало быть нечего страшиться мук в другой жизни. Меня удивляет, что вы позволяете себе самую большую оплошность, какую можно допустить в логике: полагаете доказанным то, что находится под вопросом. Я не разделяю ваших взглядов и, признавая Верховное Существо, твердо верю в бессмертие души. Однако пусть не думают ваши оппоненты-теологи, очарованные таким вступлением, будто нашли во мне своего последователя, и я вовсе не уверен, что моя система придется им по вкусу. Да вы и сами найдете её весьма странной. Но это неважно: я хочу изложить её и рассчитываю на ваше благосклонное внимание.

Вот я окидываю взором вселенную и что же вижу? Я вижу, что повсюду и безраздельно царят зло, хаос, преступление. Я опускаю глаза, и мой взгляд натыкается на самое интересное из земных творений: на человека, и я вижу, что он также пожираем пороками, противоречиями, мерзостями; так что из этого следует? А то, что все явления, которые мы ошибочно называем злом, на самом деле вовсе не зло, и что они заключают в себе высший замысел того самого существа, которое нас всех сотворило и которое перестанет быть хозяином творения, как только зло исчезнет с лица земли. И вот, убежденный, что дело обстоит именно так, я говорю себе: Бог-Создатель существует – какая-то сила должна же была создать все, что я вижу вокруг, но он создал все это только для того, чтобы торжествовало зло, ибо зло – его сущность, и все, что заставляет нас творить его, необходимо для замыслов Бога. Какое ему дело до того, что я страдаю от этого зла, если оно ему выгодно? Но ведь я, как создание высшего порядка, считаю себя любимцем Создателя. И если меня с самого рождения и до гроба преследуют несчастья, свидетельствующие о его ко мне безразличии, значит, я должен пересмотреть свое понимание зла. Тогда оказывается, что выпавшее на мою долю зло – это великое благо для того, кто меня сотворил, тогда, испытывая зло от окружающих, я могу платить им тем же, причем платить вдвойне; в таком случае оно оборачивается для меня таким же благом, как для моего родителя Бога, и доставляет мне радость. Тогда все сомнения исчезают сами собой, потому что я понял две ипостаси этого явления: зло как необходимость и зло как удовольствие; так отчего же не назвать его добром?

Будьте уверены в том, что зло, или по крайней мере то, что называют этим словом, абсолютно необходимо для организации этого мира уныния и печали. Бог, устроивший все это, – очень мстительное, очень жестокое, порочное, преступное и очень несправедливое существо, так как мстительность, жестокость, порочность, несправедливость и преступления являются жизненно важными элементами принципа, который управляет этим грандиозным творением, и мы сетуем на этот принцип только тогда, когда он больно затрагивает нас самих: для его жертв преступление – дурное дело, для исполнителей – доброе. И вот, если зло, или то, что мы таковым считаем, есть сама сущность и Бога, создателя мира, и его творений, созданных по его образу и подобию, как же можно сомневаться в том, что последствия зла будут вечными? Во зле создавался мир, злом он поддерживается и ради зла он пребывает; это творение может существовать только через посредство зла и возвращается в лоно зла, когда придет к своему концу. Человеческая душа – это результат воздействия зла на тонкую материю, способную организоваться только при помощи зла; поскольку такой порядок и есть душа Творца и равным образом душа созданных им существ, поскольку этот порядок существовал до акта творения, постольку он будет существовать и после того, как эти существа уйдут в небытие. Все, без исключения, в этом мире должно быть порочным, жестоким, бесчеловечным как и сам Бог; человек, желающий угодить Творцу, должен впитать в себя все эти пороки, впрочем, без всякой надежды заслужить его благосклонность, ибо зло, которое всегда живет и здравствует, зло, которое есть сущность Бога, не способно ни на любовь, ни на благодарность. Если этот Бог, средоточие зла и жестокости, истязает человека и делает его объектом истязаний со стороны Природы и других людей в продолжение всей его жизни, как можно сомневаться, что человек должен поступать точно так же, – это для него естественно, как воздух, которым он дышит, который переживет его и который, как я уже сказал, есть не что иное, как само зло? Вы можете возразить мне: как получается, что зло истязает зло? Дело в том, что когда зло сталкивается со своим более слабым подобием и поглощает его, оно, согласно естественному закону, становится ещё сильнее. Зло есть суть и смысл человеческого бытия, оно существовало до человека и будет существовать, когда человек возвратится в чрево зла; человек всегда слаб и беззащитен перед мировой сущностью зла и в конечном счете сливается с ней; есть во вселенной нечто вроде молекул злодейства, они охватывают и ассимилируют материал, который поставляет им смерть, образуя то, что поэты и прочие люди с пылким воображением зовут демонами. Ни один смертный, независимо от его поведения в этом мире, не может избегнуть столь ужасной участи, так как заведено от века, что все, исходящее из чрева Природы, то есть из чрева зла, в него и возвращается – таков универсальный закон. Таким образом ничтожные элементы порочного человека, поглощаемые источником порочности, коим служит Бог, возвращаются в мир и дают жизнь другим существам, ещё более порочным, потому что сами они являются плодом разложения и порока.