Эрик Хелм - Критская Телица

— Табань!

Миопарона уклонилась вправо.

Как и предугадал многоопытный архипират, Эпей ухнул в хляби ровно через полминуты. Крыло, словно исполнясь напоследок разума и благодарности к своему создателю, повернулось почти вертикально, разом погасив остаточную, однако могшую оказаться небезопасной, скорость локтях в пяти над морем, и только затем обрушилось, подняв немалую тучу брызг.

Мастер успел отцепиться, вынырнул и, отфыркиваясь, подобно тюленю[79], забарахтался.

«Дельта» покачивалась рядом, напоминая павший на воду осенний лист. По непонятной прихоти Эпей окрасил ее в ярко-желтый цвет, и это лишь усиливало сходство.

Несколько мгновений спустя зашелестели рассекаемые стремительным, удлиненным корпусом волны.

— Весла сушить! — гаркнул Расенна.

И далеко перевесился через борт.

Громадная, могучая лапа ловко сгребла Эпея за ворот знаменитой кожаной туники и одним рывком выдернула прочь из морских зыбей.

Мастер опомниться не успел, как очутился на палубе миопароны.

В ту же секунду Эпей чуть не слетел с ног, ибо Иола неудержимо кинулась к умельцу и повисла у него на шее, целуя куда попало — в губы, щеки, глаза, лоб.

— Задушишь! — со смехом воскликнул Эпей, обнимая подругу. — Право слово, задушишь!

— Афинян берут на абордаж, — деловито сообщил Расенна. — Как прикажешь быть? Заряды вышли подчистую.

— Пускай берут, — сказал Эпей. — Теперь это уже не играет роли. Пробудут на острове пару лишних деньков — и дело с концом.

— Все удалось?

— Когда улетал, народу по улицам и переулкам толпилось — тьма-тьмущая. А поелику я позаботился покружить над Священной Рощей, убежден, что Алькандра приняла переданное известие всерьез. Думаю, династию низложат еще до возвращения кораблей...

— Тогда разворачиваем парус, — молвил Расенна, — и улепетываем. Нет у меня особого желания знаться с пентеконтерами, ежели трубочки твои опустели.

— И то верно, — отозвался Эпей. — Но, сдается, ты чуток переусердствовал, разбойничек ненаглядный, а? Четыре костерка запалил!

— В следующий раз попробуй остановить целую флотилию собственноручно! — огрызнулся этруск. — Разве я виноват, что у этих олухов ровно столько же разумения, сколько у их возлюбленного Аписа?

Иола негодующе хмыкнула.

— Ну да, — запальчиво продолжил архипират. — Прут, понимаешь ли, на рожон, словно быки атакующие! И хоть бы хны! Ведь ясно же видели: им со мною не сладить! Нет, усердствовали до последнего...

— Ладно, ладно... Ты сражался геройски. Но трубочки-то, а?

— Хороши, ничего не скажу, — осклабился Расенна.

— И как? — подбоченился Эпей, хитро поглядывая на Иолу. — Похож я на мастера Дедала?

— Похож!

— Больше всего, — прервал этруск, — он смахивает на мокрую мышь. Твои соплеменнички, дражайший забулдыга, любезно снабдили нас вином и едой. Кажется, мои ребята не успели высосать всего. Иди, прикладывайся. Тебе не вредно, после полета и морских купаний.

— Незачем! Когда мы расстались, я повстречал Менкауру. И он скормил мне снадобье, возвращающее силы!

— Менкауру? — спросила Иола. — Но где, и...

— Я с андротавром сцепился...

— Что-о-о-о?!:

— С кем, с кем? — подхватил архипират.

— Выпустил человекобыка из катакомб. Наверное, он произвел немалое впечатление! Но, увы и ах, оказался весьма неблагодарен. Вознамерился мною позавтракать. Или поужинать — гарпии знают... Пришлось немножко побегать и кинжалами пошвыряться.

— О боги! — только и сказала Иола.

— Сию секунду объяснись! — возопил этруск. — О каком человекобыке идет речь?

Быстро и кратко Иола поведала Расенне легенду о царице Билитис.

— Вот что, — произнес архипират, дослушав прелестную критянку до конца. — Я видел, как твой благоверный мечет ножи. Бродячим фокусникам не снилось! Видел, как он порхает в поднебесье — и вынужден признать: полет человека возможен. Хотя не постигаю...

— Видишь? — вмешался Эпей, обращаясь к Иоле. — Даже неискушенный в законах механики морской злодей признает великую силу искусства и ремесла!

— Но, — продолжил Расенна — прежде, нежели я поверю в то, что женщина понесла и родила от какого-то блудливого бугая...

Иола буквально застонала:

— Не изрыгай хулу на священного Аписа, умоляю!

— Хорошо. Все равно, не поверю.

— И никто не поверит, — сокрушенно сказал Эпей.

— Правильно. Поэтому, снадобье, или нет, — а ступай-ка, дружище, вон к тому бочонку да приложись хорошенько. Сдается, у тебя от напряжения да переживаний в голове чуток помутилось.

— Ладно, ладно, — отозвался Эпей. — Пожалуй, действительно приложусь...

И, виновато глядя на подругу, добавил:

— Самую малость. Согреться и впрямь надобно.

— Прикладывайся, — рассмеялась Иола. — Честно заслужил!.. А, кстати, Расенна, куда мы плывем?

Парус, немедленно распущенный этруском после того, как мастер очутился на миопароне, раздувался вовсю. Шипели, свистели, дыбились встававшие у острого форштевня буруны. Расходились длинными белыми усами. Широкий светлый след тянулся за кормой, уходил вдаль, постепенно таял.

Пентеконтера и греческая ладья исчезали за кромкой окоема.

— В Афины, — обреченно вздохнул архипират. — Не затем же я столько сил и времени потратил, чтобы уволочь вас гарпиям на закорки... Доставлю прямиком, высажу на берег милях в пяти от города, но дальше — увольте. Меня еще, как выяснилось, не все позабыли...

— Ба! — раздался радостный голос Эпея. — Винцо-то критское! Из вяленых кистей... Ох, и прелесть... За наше здоровье!

* * *

Пожар во дворце потушили соединенными силами.

Брожение умов достигло к полудню своего апогея, но жрицы Аписа торжественно заверили народ, что все в итоге повернется к лучшему, и велели терпеливо ждать, покуда Алькандра не окончит уже начавшегося расследования.

Каковое и учинили по всем правилам.

Двадцать дней кряду заседал Великий Совет в зеленых, тенистых пределах Священной Рощи, у предгорий Левки, неподалеку от беломраморной круглой поилки, где двадцать три года назад мастер Эпей свел нечаянное знакомство со священным быком и по неведению вмешался в тайный ночной ритуал.

Верховная жрица подробно и усердно допрашивала свидетелей, коих набралось весьма изрядное количество. Вопреки обычаю, в дознании участвовало тридцать посторонних — от именитейших аристократов до скромных ремесленников и торговцев, от прославленных мореходов до безвестных землепашцев.

Ибо следствие подобного рода велось в последний раз четыре столетия назад; решение надлежало принять судьбоносное, а потому требовалось присутствие народных представителей — бывших подданных бывшей царицы, бывших воинов бывшего лавагета.