Лиза Смит - Тьма наступает

Крылья. Искупления. Она произнесла эти слова телепатически.

И глубоко внутри арки Дамон испустил беззвучный вопль.

Потом крылья чуть-чуть приоткрылись. Только тот, кто многое знает о магии, мог бы увидеть, что происходит внутри. Мучения Дамона становились мучениями Елены, по мере того как она забирала у него каждое терзающее воспоминание, каждую трагедию, каждую жестокость, которую он совершал, выкладывая вокруг своего сердца новый слой безразличия и холодности.

Сейчас эти слои — твердые, как камни в ядре карликовой звезды, — ломались и разлетались. Ничто не могло остановить этот процесс. Раскалывались большие глыбы, вдребезги разлетались маленькие кусочки. Некоторые растворялись без остатка, и от них оставались только струйки едкого дыма.

И все-таки оставалось что-то в самой сердцевине — что-то чернее преисподней и тверже рогов дьявола. Елене было плохо видно, что произошло с этой сердцевиной. Но она верила — она надеялась, что под конец и сердцевина разорвалась тоже.

Сейчас, и только сейчас она могла призвать на помощь другую пару крыльев. Она сомневалась, сумеет ли она после этого остаться в живых, но она точно должна была сделать это для Дамона.

Дамон стоял на полу на одном колене, крепко обхватив себя руками. Кажется, пока все шло неплохо. Это по-прежнему был Дамон, и ему должно было стать намного легче без тяжести всей этой ненависти, предрассудков и жестокости. Он перестал без конца вспоминать годы юности и своих франтоватых приятелей, которые называли его отца старым ослом за то, что тот неудачно вкладывал свои деньги и заводил любовниц моложе, чем его собственные сыновья. Он перестал без конца вспоминать свое детство, когда тот же самый отец, напившись, избивал его за то, что он не проявляет должного прилежания в учебе или попадает в сомнительные компании.

И наконец он перестал смаковать и переживать вновь и вновь все те мерзости, которые когда-то совершат. Он был искуплен — по воле Небес и в тот момент, когда было угодно Небесам, искуплен благодаря тем словам, что были вложены в уста Елены.

А теперь... Теперь он должен был что-то вспомнить. Если Елена была права.

О, только бы она оказалась права!

— Что это за место? Вы ранены?

Он ее не узнавал. Он стоял на коленях; она тоже встала на колени рядом с ним.

Он бросил на нее пристальный взгляд.

— Мы молились? Или занимались любовью?

— Дамон, — сказала она, — это я, Елена. Сейчас двадцать первый век, а ты — вампир. — Затем, нежно обняв его и прислонившись к его щеке своей щекой, она прошептала: — Крылья Памяти.

И от ее позвоночника, чуть выше бедер, выросла пара прозрачных, как у бабочки, крыльев — сиреневых, лазурных, иссиня-черных. На них были сложные узоры из крошечных сапфиров и прозрачных аметистов. Пустив в ход мышцы, которыми она никогда раньше не пользовалась, Елена легко двинула их вверх и вперед, пока они, изогнувшись, не закрыли Дамона, как щитом. Он словно бы оказался в тусклой пещере, усеянной по стенам драгоценными камнями.

По аристократическим чертам лица Дамона она видела, что он предпочел бы не вспоминать лишнего. Но новые воспоминания — воспоминания, связанные с ней, уже заполняли его. Он посмотрел на свое кольцо с лазуритом, и Елена заметила, что на его глазах появились слезы. Потом его взгляд медленно остановился на ней.

— Елена?

— Да.

— В меня что-то вселилось и стерло у меня из памяти то, что я делал под его влиянием, — шепотом сказал он.

— Да... По крайней мере я думаю, что так и было.

— И кто-то причинил тебе боль.

— Да.

— Я поклялся либо убить того, кто это сделал, либо сто раз превратить его в твоего раба. Он бил тебя. Он силой взял у тебя кровь. Он выдумывал нелепые байки о том, что еще с тобой сделал.

— Дамон... Да, это правда. Но прошу тебя...

— Я шел по его следу. Найдя его, я был готов его зарезать; был готов вытащить его трепещущее сердце из груди. Или преподнести ему несколько самых болезненных уроков, о которых мне доводилось слышать — а слышал я много историй, — и под конец он поцеловал бы своим окровавленным ртом твою ступню и до конца дней оставался бы твоим рабом.

Все это не шло Дамону на пользу — Елена это отчетливо видела. Его глаза побелели, как у напутанного жеребенка.

— Дамон, я умоляю тебя...

— А сделал тебе больно... я сам.

— Не ты. Ты же сам сказал. Тобой управляло другое существо.

— Ты так испугалась меня, что разделась.

Елена вспомнила про ту первую рубашку-пэндлтон.

— Я не хотела, чтобы вы с Мэттом дрались.

— Ты позволила мне взять твою кровь, когда сама этого не хотела.

На этот раз она не нашла что сказать, кроме «да».

— Я — Боже милосердный — я использовал свою Силу для того, чтобы причинить тебе страшное горе!

— Если ты имеешь в виду жуткую боль, от которой я билась в судорогах, то да. С Мэттом ты обошелся еще хуже.

На экране дамоновского радиолокатора Мэтта не было.

— А потом я похитил тебя.

— Попытался похитить.

— А ты выпрыгнула из машины на полной скорости, только чтобы быть подальше от меня.

— Ты играл в жестокие игры, Дамой. Они велели тебе играть в жестокие игры — и может быть, даже сломать свои игрушки.

— Я искал того, кто вынудил тебя прыгнуть из машины, — я не мог вспомнить ничего, что перед этим случилось. И я поклялся, что выну его глаза и вырву язык, прежде чем он подохнет в жутких мучениях. Ты не могла ходить. Тебе пришлось сделать костыль для того, чтобы идти но лесу, и как раз в тот момент, когда должна была подоспеть помощь, Шиничи завел тебя в ловушку. О да, я его знаю. Ты зашла в смежный шарик и ходила бы там до сих пор, если бы я его не разбил.

— Нет, — спокойно сказала Елена. — Я бы уже давным-давно умерла. Когда ты меня нашел, я задыхалась, помнишь?

— Да. — На мгновение на его лице промелькнула безумная радость. Но тут же вернулся затравленный, испуганный взгляд.— Я был твоим мучителем, твоим палачом, я запугал тебя до полусмерти. Я заставлял тебя вытворять черт знает что с... с...

— Мэттом.

— Господи.

Это действительно было воззвание к Всевышнему, а не просто восклицание, потому что он смотрел вверх, воздев сцепленные руки к небесам. — Я-то думал, что был в твоих глазах героем. Оказалось, что я был презренной тварью. Что теперь? По справедливости, я должен был бы уже лежать мертвым у твоих ног, — он посмотрел на нее широко раскрытыми безумными черными глазами. В них не было никакой иронии, никакой насмешливости, никакой холодности. Он выглядел очень юным, бешеным и отчаявшимся. Если бы он был пантерой, то истерически мотался бы сейчас по клетке, иногда вгрызаясь в прутья решетки.