Контракт с монстром - Анастасия Ригерман
Сердце у меня болезненно екнуло. Отец. Образ, давно превратившийся в моем мире в черно-белую фотографию на алтаре памяти, в тихую, вечную боль.
— Папа в твоем мире еще жив? — сорвалось с моих губ раньше, чем я успела осмыслить всю странность этого вопроса.
Конечно же, этот мужчина из параллельной вселенной не был моим отцом. Нас ничего не связывало. Мы были чужими. Но стоило хоть на секунду предположить, что где-то там, за непроницаемой стеной между мирами, они с мамой могли прожить совсем другую жизнь. Что они могли быть вместе, стареть, ссориться из-за пустяков и еще долгие годы оставаться просто… счастливыми. И в моем озябшем, переполненном предательством сердце зародилось странное, щемящее тепло, похожее на зависть и надежду одновременно.
Лика долго молчала, глядя куда-то в пространство перед собой, будто разглядывая там далекие, недоступные мне картины. Когда она снова заговорила, в ее голосе была тихая, выстраданная печаль.
— Уже нет. Но за эти годы он многому успел меня научить. — Она сжала кулаки, и цепи тихо звякнули. — Если бы не папа, вряд ли я сумела бы пройти весь этот путь. И уже давно… — она сделала паузу, ее взгляд стал отрешенным, — уже давно пополнила бы безымянные братские могилы оборотней.
Слова, тяжелые и зловещие, повисли в воздухе.
— В вашем мире… тоже была война? — осторожно спросила я, боясь нарушить хрупкое перемирие, возникшее между нами.
Лика медленно повернула ко мне голову. В ее глазах, таких же, как мои, но повидавших ад, вспыхнула горькая, безрадостная искра. Усмешка, исказившая ее губы, была лишена всякой теплоты.
— Была? — она повторила мой вопрос с ледяной иронией. — Нет, Юля. Война в моем мире все еще идет. Долгая. Жестокая. Беспощадная. Она не кончается сражениями. Она кончится только тогда, когда не останется никого, кто мог бы воевать, или помнить, за что. — Лика отвела взгляд, уставившись на ржавую решетку. — А здесь… здесь вы даже не подозреваете, какая это роскошь — иметь возможность просто… сдаться и сесть в камеру. — Люди… — продолжила она медленно, — использовали подлый прием, пытаясь уничтожить нас, как вид. Разработали вирус, который унес жизни тысяч женщин с волчьим геном.
В моих глазах, должно быть, читалось непонимание, смешанное с зарождающимся ужасом.
— Сонная лихорадка? — вырвалось шепотом. И тут же, ледяной волной, накатило осознание. — Я была права… это вы принесли ее вместе с собой.
Моя близняшка не стала отрицать. Она лишь сжала веки, будто пыталась отгородиться от воспоминаний.
— В нашем мире этот вирус давно приручили, — сказала она глухо. — Всех прививают с младенчества. Кто мог знать, что он… что мы… попадем в ваш мир и запустим череду смертей? Мы не планировали этого. Мы бежали от резни. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Когда мы узнали о вспышке болезни здесь, то среагировали. Приняли меры. Запустили антидот через систему городского водоснабжения. Больше лихорадка не возвращалась. Но заболевших было уже не спасти.
Она посмотрела на меня прямо, с неприкрытой искренностью.
— Мы не хотели этих случайных жертв. Никто не выдавал нам инструкций по путешествию между мирами.
— Случайных жертв?! — мой голос сорвался, эхом отразившись от каменных стен. Я дернулась вперед, и цепи загремели, впиваясь в запястья. — Игнат потерял мать! И свою истинную пару! Для него и многих других все рухнуло в одночасье! А все из-за того, что кто-то там, у вас, решил: «Вдруг в другом мире нам повезет больше?» Вы принесли свою войну к нам на порог!
Лика вздрогнула. Но в ответ в ее глазах вспыхнул не страх, а своя, выстраданная годами, яростная боль. Она резко встала, насколько позволяли оковы, и ее цепь злобно лязгнула о пол.
— Да что ты знаешь о моем мире?! — процедила она сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было обжигающе-горьким. — Сидишь тут, чистая, сытая, и судишь? Нас отлавливают. По одному. Как животных. И вырезают от мала до велика: стариков, детей, беременных женщин… Не за преступления, а просто за то, что мы есть. За то, что дышим. Ты хоть раз видела, как горят целые поселения? Слышала крики, которые обрываются, потому что некому больше кричать? Ваши «случайные жертвы» — это наша каждодневная реальность! Мы не искали везения, мы искали шанса не быть стертыми с лица земли! Люди не остановятся, пока не уничтожат последнего носителя волчьего гена.
— Так в вашем мире… — я нервно сглотнула, — люди победили?
Лика медленно опустилась обратно на холодный пол, словно кости ее внезапно утратили твердость. Она не смотрела на меня, уставившись в темный угол камеры, будто разглядывая там хроники проигранной войны.
— Слишком много за эти годы накипело ненависти в их крови, — проговорила она глухо, монотонно, как заученный приговор. — Они забыли про гуманность. В ход пошли все методы. Все оружие. Даже если оно выжжет землю дотла, оставив после себя лишь радиоактивный пепел и тишину. — Она обхватила колени руками, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное. — Мы долго сражались. Отчаянно. Но с каждым годом, нас все дальше оттесняли на север. Гнали, как стаю волков. Нордфорт… — ее голос дрогнул на этом слове, в нем прозвучала странная смесь тоски и гордости, — Нордфорт для выживших оборотней и полукровок стал последним пристанищем. Крепостью. И могилой. Туда больше не ведут дороги, только надежда.
В ее рассказе не было места героизму. Была лишь голая, вымораживающая душу арифметика выживания. И в этой арифметике внезапно возникло самое больное, самое личное.
— А мама? — спросила я, и мой голос прозвучал неуверенно, словно я боялась спугнуть призрак. — Что случилось с ней?
Лика закрыла глаза. Длинные ресницы отбросили тень на синяк.
— Последний раз я видела ее еще ребенком, — она говорила медленно, вытаскивая из памяти картинки, которые, казалось, причиняли физическую боль. — Когда мама пыталась переправить меня к бабушке, в Светоч. Она думала, что там безопаснее. Что среди людей я смогу прожить нормальную жизнь. — Голос Лики сорвался на полуслове. Она с силой сжала веки, чтобы удержать влагу. — Но мама погибла, прикрывая наш отход. Меня… забрал с собой отец. — Она открыла глаза, они были влажными и пустыми. — Я выросла не в доме с садом, Юля.
