Алина Борисова - За синими горами (СИ)

А потом оказалось, что я беременна. Ушат ледяной воды оказал бы на меня куда менее отрезвляющее действие. Наступило лето, Анхен так и не появился, и я все отчетливей понимала, что он и не придет, это была не более, чем фантазия умирающей Ясмины, которой она не то тешила себя, не то пыталась приободрить меня. И у меня на руках чистокровная вампирка с инстинктами убийцы, которая через девять месяцев уже будет делать свои первые шаги. И как знать, не в сторону ли беззащитного беспомощного младенца?

— Но я думал, ты этого хочешь, — Андрей растерянно смотрел на мое белое от ужаса лицо. — Ты никогда даже не заикалась о предохранении…

Ну, да, он искренне считал, что «такая опытная женщина» уж точно знает, откуда дети берутся, и раз молчит, значит, не возражает. А я… Да, чего уж скрывать, несмотря на разницу в возрасте, я была и опытней, и раскованней, и привнесла в сексуальный опыт моего мужа много «нового и интересного». Но весь свой опыт я получала с вампирами! А от них детей не бывает! И понятие секса давным-давно перестало у меня соотноситься с понятием «дети». А тут…

— Но Лара, но это же здорово, — убеждал меня счастливый отец. — Будут дети-погодки, будут вместе играть, им никогда не будет скучно и одиноко. А ты за один раз отмучаешься с пеленками, колясками, горшками, а потом будешь просто радоваться своим дружным красивым детям.

— Дружным?! Андрей, я тебя обожаю, но иногда ты такой непробиваемый идеалист! Яся вампирша, понимаешь, вампирша! Не больной гемазависимый ребенок, а здоровая вампирша с неконтролируемой жаждой крови! И мне достаточно будет один раз отвернуться!..

— Не нагнетай, хорошая моя. Все дети рождаются с неконтролируемыми инстинктами. Но на то мы и родители, чтобы учить их соотносить свои потребности с потребностями других людей.

Но ему хорошо было рассуждать о высоких идеалах и уходить на работу, искренне веря, что я справлюсь. А я оставалась одна с маленькой Ясей, и, глядя в ее откровенно вампирские глазки, сходила с ума, переходя от тревоги к надежде, от надежды к отчаянью. Часами рассказывала ей о том, что надо любить свою сестричку и никогда-никогда не обижать, а потом вздыхала безнадежно: ну кому я это рассказываю, она же младенец, не понимающий вообще ни слова… И вновь начинала сходить с ума от тревоги.

Утешение находила только в живописи. И, пока малышка спала, все рисовала, рисовала. Тем более, что порой это приносило доход.

Вскоре после смерти Ясмины ко мне пришел хмурый и непривычно трезвый Пашка. Взглянуть на малышку, отнявшую жизнь его музы. Долго не пробыл, вид ребенка, хоть и похожего на мать, причинял ему только боль. Но перед уходом передал мне письмо от Бориса Алиханова, который разыскивал меня с предложением о сотрудничестве. Оказалось, что мою картину купили у него за очень большие деньги, и теперь он хотел авторское повторение для себя и другие мои работы на реализацию. Отказываться я, разумеется, не стала. Картины подписала полностью «Лариса Алентова». Не без мыслей о том, что возможно, хоть по картинам Анхен меня найдет.

Не нашел. Видимо, не искал. А я сменила имя и в жизни, все равно после свадьбы паспорт пришлось менять. Вновь стала Ларисой, устав бояться собственной тени. Не Алентовой, конечно, Иванченко, взяла фамилию мужа. Но от ненавистной Маши Кулешовой не осталось и воспоминаний.

С мыслями об институте пришлось распрощаться, хотя аттестат зрелости я все-таки получила. Но поступать в вуз даже с одним младенцем было нереально, учитывая, что это такой младенец, которого бабушке не оставишь. Ну а двое детей — это и вовсе был приговор.

Год после рождения Ксюшки был самым сложным. Мечты Андрея о лекарстве для Яси оставались только мечтами. По эту сторону гор вампиризм не лечился так же, как и по ту. Андрей не отчаивался, продолжая постигать тайны вампирского метаболизма, но практической пользы это пока не несло. Яся хотела крови и никогда не могла насытиться. Росла и развивалась она при этом очень медленно, сильно отставая от известных каждому педиатру нормативов, чем пробуждала в них неконтролируемое желание срочно ее от чего-нибудь вылечить, что только приносило мне лишние хлопоты, но ничем не помогало процессу.

К году Яська с трудом научилась ползать, практически не сидела и даже не делала попыток вставать на ножки. Но уже вовсю пыталась летать. Причем летела она всегда «к живому теплу» — к ближайшему человеку. Как прежде ее мама, Яся никак не могла согреться. Мерзла, во сколько бы одеял я ее не заворачивала. Отогревалась лишь плотно прижавшись ко мне. Андрей мог согреть ее хуже, но и к нему она никла, пытаясь найти те вампирские энергии, которых в людях не было от природы.

Впервые увидев малышку взмывающей в воздух Андрей остолбенел, а потом долго пытался убедить меня и себя, что это был просто прыжок, она подпрыгнула, а он поймал ее. Но «прыжки» становились все более затяжными и горизонтальными, и отрицать способность малышки к левитации стало однажды просто невозможно.

— Девчонки, я ж поседею с вами до времени, — тяжело вздохнул Андрей, одной рукой прижимая к себе Ясмину, а другой меня. — Окна держи закрытыми. Не дай бог…

И мне оставалось только целовать моего самого замечательного в мире мужчину. И крепко привязывать Яську в коляске. А чаще — носить на руках. Потому что мерзла она. Даже в самую жаркую жару.

А тут — Ксюша. Младенец, которого я кормила грудью, и который нуждался в материнском тепле ничуть не меньше. И я не знаю, как у меня не оторвались руки от них обеих одновременно. И как я не заработала себе нервный срыв, ежесекундно следя, чтоб Яся не укусила Ксюшу, боясь оставить их одних даже на время, необходимое для похода в туалет. И ведь все равно — кусала. У Ксюши была моя кровь, там была та же искорка вампирской энергии, источник животворного для Яськи тепла. И маленькая, вечно мерзнущая вампирка никла к сестренке столь же жадно, сколь и ко мне. И впивалась в нее зубами столь же отчаянно в извечной надежде согреться. Кусала, не в силах контролировать свой порыв, и мы ругались, и я наказывала мою кровожадную крошку самым страшным на свете наказанием — лишала ее своего тепла. И она горько плакала, привязанная в манеже, и я плакала вместе с ней, но жизнь Ксюши стоила дороже наших слез, она должна была понять, должна была научиться, и я вновь и вновь твердила годовалому ребенку:

— Нельзя, нельзя, нельзя! Она умрет от этого, и тебе станет так же холодно, только уже навсегда. Ее не станет — и ты уже не сможешь согреться. Не потому, что я накажу, потому что не сможешь. Ведь ты уничтожишь свой источник тепла, сама уничтожишь!

Я не знаю, что она понимала. Она плакала и обещала, что никогда. А потом я ловила ее за тем же, и все опять начиналось сначала. Кошмар длился около двух лет, а потом… она все-таки научилась. Яська перестала кусаться. Даже будучи голодной. Даже ради еды. Она просила у мамы или папы покушать. И кусала только наедине. И только, когда разрешали.