До самой смерти - Миранда Лин
Его глаза. Они выдадут истинные чувства, в этом я не сомневалась. Неважно, к чему его принуждал дядя, во взгляде Орина я увижу правду. Нужно лишь, чтобы он оказался ко мне лицом. Но Орин так и не обернулся. Он опустился на колени перед одной из женщин, а она закинула обнаженную ногу ему на плечо. Так близко. Прямо там, у всех на глазах. У меня свело живот. Каждая мышца онемела.
– Голубка, – позвал Холлис.
Но я не могла ответить. Не могла даже пошевелиться, наблюдая, как артистка удаляется в танце, а Орин ползет за ней на коленях.
«Посмотри на меня, – взмолилась я. – Посмотри же на меня».
Мне нужно было увидеть это в его глазах. Отвращение. Злость.
Другая женщина выступила вперед, прикрывая обнаженное тело огромным веером из перьев. Она закружилась вокруг Орина, соблазнительно глядя ему в глаза и проводя пальцами по его вздымающейся груди. Орин наклонил голову, и танцовщица, сверкнув порочной улыбкой, приподняла его подбородок и пригрозила пальцем.
Толпа озверела, хохоча и хлопая в такт быстрой музыке.
Я знала, что он не виноват. Знала, что это шоу призвано вывести меня из равновесия, сломить, но все равно не смогла сдержать ревность, которая охватила мой разум, словно лесной пожар. Орин не принадлежал мне. И хотя нас связывали браслеты, а он целовал меня так страстно, что я позабыла обо всем остальном мире, мы не могли заявлять права друг на друга.
Меня взяли за руку. Я едва уловила это ощущение и не знала толком, кто это был. Затем за вторую. Мягко и нежно. Тея и Пэйша. Мои подруги. Поистине великие женщины.
Семья.
Конечно же, толпа знала, кто он такой. Знала, что мы вместе. Они пришли посмотреть на Деву Смерти, а теперь наблюдали, как ее муж лебезит перед другими женщинами, потому что я никогда не была и не стану по-настоящему достойной верности. Вот что они скажут. Вот какую историю поведал Маэстро, чтобы опустошить меня еще до того, как я выйду на сцену.
– Это не по-настоящему, – сказала Тея мне на ухо, а затем высвободила руку из моей и ушла.
Я кивнула. Я сильнее этой ревности. Сильнее, чем тревога, вызванная уловкой Дрекселя. Мне было ни к чему видеть лицо Орина, чтобы понять: он не хотел этого. Я должна научиться доверять. Избавиться от отцовского голоса, который звучал в ушах и напоминал, что я всегда буду одинока.
Женщины сняли с Орина фрак во время танца, и я задумалась, как далеко они зайдут. Разденут ли его догола? Смогу ли я оставаться здесь и наблюдать? И когда мои нервы натянулись как струна, когда начало казаться, что я не вынесу больше ни секунды, он наконец-то поймал мой взгляд.
Мне в душу заглянул сломленный человек, настолько далекий от того, кто выступал на сцене, что ноги сами понесли меня вперед. Тея и Пэйша помогли мне устоять на месте.
– Если выйдешь на сцену, может начаться отсчет твоего времени. Или ты нарушишь сделку, – процедила Пэйша, застыв рядом со мной.
Конечно, она права. И все же удивительный золотой браслет, всего на пару сантиметров ниже синего, запульсировал на моем запястье.
Я с тобой.
Орин не слышал меня и не мог прочесть мои мысли. Но эти невысказанные слова звучали в моей голове, когда он схватил одну из женщин, повернул ее кругом и поцеловал за миг до того, как погас свет.
Под рев толпы артисты, среди которых и мой муж, скрылись за противоположными кулисами. Прежде чем я успела осмыслить произошедшее, раздалась барабанная дробь, зажглись огни рампы и на сцену выкатили песочные часы. Рабочий, спешащий уйти, испуганно посмотрел на меня и перевернул их.
В зале наступила мертвая тишина. Дыхание стало прерывистым. Я настолько погрязла в проклятой ревности, что совсем забыла о своем выступлении. Легкий толчок от Пэйши – и я оказалась на пустой сцене посреди притихшего театра, не получив ни малейших указаний. Теперь у меня оставалось меньше десяти минут, чтобы отвоевать свободу почти всех, кто мне дорог.
Я оглянулась, но Пэйша уже ушла. Все артисты ушли. Ни одного дружелюбного возгласа из зала – меня не поприветствовали; тишина в театре стояла такая, что можно было услышать, как падает булавка. Я почувствовала покалывание под кожей. Внутренний голос бранил меня, кричал сосредоточиться, подумать и сделать хоть что-то.
Я стояла одна под ярким светом, который не оставлял ни единой тени, способной принести утешение, и смотрела на сонм безучастных лиц. Скука зрителей была ощутима. Не было ни грандиозного зрелища, ни обаятельного партнера, с которым бы я разделила сцену. Только отсчет времени.
Моим единственным спасением была Квилл.
Квилл.
Я бросилась к золотой птичьей клетке и чуть не упала на колени, когда поняла, что качели пустуют. Ее сила исчезла… Танец Орина был отвлекающим маневром.
Развернувшись, я побежала к краю сцены, но замерла в нескольких сантиметрах от него. Если убегу, он заполучит меня. Всех нас. Я снова вышла на середину. Не имея иного выбора и теряя драгоценное время, я обнажила клинки.
Песочные часы продолжали неумолимый обратный отсчет, и каждая песчинка напоминала о нашей участи. Во мне начали зарождаться сомнения, но я прогнала их, размяла мышцы и стала двигаться, бесшумно рассекая воздух кинжалами. Этот танец я придумала сама.
Зрители оставались неподвижны, будто превратилась в бесстрастные статуи. Кто-то в толпе освистал меня. Затем присоединился еще один голос, и еще. Чувствуя, как екает сердце, я подняла взгляд и увидела радостные лица Икария Ферна и Дрекселя Ванхоффа, являвшие тошнотворное зрелище. Кровь застучала в ушах, когда Маэстро указал мне за спину.
На сцену вышел Холлис. Его старость и слабость скрывал самый красивый костюм из всех, что он надевал. Каждая золотая пуговица, каждое перо, торчащее из шляпы, были безупречны. Публика взорвалась ликованием. Они пришли лишь по одной причине. Ради величайшего шоу, которое им обещано. Ведь, пускай они боялись меня в переулке, в стенах театра я была для них всего лишь зрелищем.
– Что… Почему ты здесь? Тебе нельзя.
В его добрых глазах читалась бескорыстная любовь, и он смотрел только на меня. Я не могла вынести эту пытку.
– Деянира, – начал он.
Я покачала головой, отходя прочь на заплетающихся ногах.
– Нет. Нет. Он не может меня заставить.
