Весна, которой нам не хватит - Ефимия Летова

лишь подотчётное Сенату ведомство! Ладно, у Трошича нет реальной силы, но Крайтон – первый человек в государстве!

- Это так – с одной стороны. А с другой… у отдела контроля есть возможность диктовать свою волю. Ну, я так думаю. Слишком много козырных карт в рукаве. Они же все боятся нас, Хорти. И Крайтон, и Трошич – оба они двуличные трусы. Один изображает строгого и беспристрастного судию, другой – милого добряка, но в действительности они хотят только одного – чтобы скверны не было в их жизни. И кто ещё обеспечит им защиту от непонятных нас? Убивающих прикосновением… честное слово, в других обстоятельствах я бы гордился Делайн.

- Я выясню, что с ними, – пообещала я, то ли себе, то ли ему. А потом добавила. – Аннет расторгла помолвку с тем... кто нас видел. Открыла в нём и другие пороки.

Эймери ничего не ответил. Продолжал ерошить мои волосы. Наклонился и опять поцеловал в лоб. В нос. Прикрытые веки.

- И правильно, – моё дыхание сбилось, – что расторгла. Он так на меня смотрел тогда…

- Как? – неожиданно строго спросил Эймери. Его тёплое дыхание и контрастно холодные руки ломали логически стройный ряд моих мыслей.

- Грязно. Но знаешь, – я приподнялась и прошептала ему почти в губы, – я была бы не против…

- Что? – он подтянул меня на колени, а потом мягко перекатился, оказываясь сверху. И это было… восхитительно.

- Я была бы не против, чтобы ты на меня так смотрел, – я коснулась губами его подбородка. Шеи. И стала расстёгивать пуговицы на рубашке. Целый ряд, настоящую армию пуговиц на страже нашей невинности. Или, вероятно, только моей невинности.

- Не надо, Хорти... – он убирал мои руки, но не отстранялся, и я продолжала пытаться его раздеть. – Пожалуйста, я долго обо всём думал, и я давно уже всё решил. Никакой жалости, прощальных подарков, сожалений, ничего такого. Всё в порядке. Любой человек может отправиться на Небесный луг раньше срока. Мир полон нелепых случайностей и обидных несчастных случаев... Считай, что я просто поскользнулся и сломал шею. Так бывает.

- Придурок, –- сказала я. Положила руки ему на голую грудь, попыталась почувствовать биение сердца, провела в стороны, вниз, чувствуя, как горят ладони. – Какая ещё жалость? Я не жалею, я… не могу поверить. Просто не могу.

- Малявка Хортенс, – старое прозвище прозвучало насмешливо и печально.

И это глупое слово словно сорвало последние замки и запоры. Оно всегда обладало для меня какой-то неоспоримой магией.

- Хортенс, сегодня понедельник, а в пятницу ты выходишь замуж. И хотя я в глубине души уверен, что этого мальчишку стоит утопить в пруду, предварительно расчленив, он… нормальный парень. Будет о тебе заботиться, даст тебе имя, стабильность, статус, детей. Он... он одного с тобой круга.

- А как же я? Я его не люблю.

- Может, оно и к лучшему. Стерпится, слюбится. Чувства – это такая зависимость, такая каторга... – Эймери тихонько провёл пальцем по моей щеке, по моим губам – и отдёрнул руку. – Моя мать поддалась им – и ни к чему хорошему это не привело. Чувства делают нас слабыми, уязвимыми. Они кричат: "останься!", когда нужно уходить.

- Ты прав. Я уже слышала этот крик тогда, два года назад, у моста через Лурдовское ущелье. И предпочла сбежать. Я... струсила, Эймери. Смалодушничала тогда. Мне казалось, что последствия будут такими страшными – позор, родительский гнев и всё в таком роде. Сделала неверный выбор. То есть... он был верный для всего мира, но не для меня.

Я приподнялась на локтях и поцеловала его по-настоящему. А пальцы спустились ниже, легли на пояс брюк и продолжили бороться с неудобными тугими пуговичками, словно специально созданными для моего мучения.

- Хортенс, – он попытался отодвинуться. – Хортенс, не сходи с ума. Мне-то уже нечего терять, а тебе...

- Вот именно. Я теряю тебя, и я не могу и не хочу это принимать. Я уже десять лет только тебя и жду. Ненормального, скверного, тощего глиста, только тебя. Я хочу быть твоей. Не лишай меня этого.

- Хортенс! – выкрикнул он наконец, и этот голос был как пощёчина. – Ты. Выходишь. Замуж! Ты знаешь, что делают жена и муж в первую брачную ночь? Ты знаешь, что даже в нашей чудесной, гуманной и прогрессивной Айване в высшем обществе непорочность невесты имеет большое значение?

- Ты идиот, – процедила я. – Конечно, я знаю, сколько раз ты мне это твердил! Какое мне дело до скандалов и пересудов? Пошло оно в задницу, это твоё высшее общество. Хочешь, я весь Колледж сейчас соберу и скажу им, что люблю тебя? Ты думаешь, что через день после того, как... ты думаешь, я буду лежать в одной постели с Армалем? Буду заниматься с ним любовью? Какой же ты придурок, Эймери Дьюссон!

- Не порти свою жизнь!

- Посмотри на меня.

Эймери мотнул головой, а потом действительно посмотрел на меня, всё ещё полностью одетую, но с расстрёпанными волосами и раскрасневшуюся.

- Что ж, я хотя бы попыталась. Впрочем… Ты просто меня не хочешь. Я всегда была под рукой – и только. Ты меня не любишь. И, может быть, боишься. Трус. И дурак.

Он открыл было рот, но я толкнула его – попыталась, снова приподнялась на локтях, встретившись с ним лицом к лицу. Теперь он поцеловал меня сам, а пальцы заскользили по голени, бедру, задирая юбку.

- Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. Всегда, – его пальцы мягко, но настойчиво сдвигали разделяющую нас ткань. Впрочем, её было не так уж много, и пару секунд спустя я резко выдохнула, пытаясь расслабиться и не бояться. Открыться ему полностью, так, как я и хотела. – Но ты заслуживаешь большего. Шёлковых простыней. Мягких перин и подушек. Кружевного пеньюара. Чтобы тебя раздевали медленно, благоговейно, а вокруг пахло розами. Принцесса...

- Н-ник-какая не п-принцесса.

Как же это было приятно. Волнующе. Совершенно ни на что не похоже, пугающе – и в то же время уютно. Потому что с ним. Наверное, всё должно было произойти как-то иначе. Романтичнее, пафоснее, драматичнее. Как в романах: чтобы потолок шатался, и ангелы пели свои ангельские песни. Но нет. Всё произошло гораздо проще и... веселее, как ни абсурдно это звучит.

Я не пожалела ни о чём. Эймери целовал моё