Чёрный полдень (СИ) - Юля Тихая

в неё влез, его в ней закрыли, сургучом запечатали и кинули в реку.

— Зачем?!

— Вроде как, он хотел повидать мир. Это года два назад было, весь город собирался смотреть. Бутылку давно в море унесло, ну и он до сих пор не вернулся.

Я открыла рот, а потом закрыла. Эти лунные!..

— Вряд ли Дарём участвует, — согласился Дезире. — Но есть ещё Юта.

— Юта? Юта Проводница? Она разве жрица?

— Думаю, университет вполне можно считать её друзой.

Я растерянно моргнула, а Става невозмутимо записала имя Юты в свой блокнот.

Блокнот у неё был странный. Ярко-сиреневый, с какими-то цветочками на обложке, он закрывался на маленький замочек, — такие вещицы продавали во многих местах для записи девичьих секретиков, за большие, но всё же вполне приемлемые деньги. Замки были хлипкие даже на вид.

Става дала мне потрогать свой, и её замок оказался совсем другой, какой-то навороченный, с крошечным артефакторным камушком. И заглядывать внутрь Става не позволяла.

— Может быть, это Ллинорис, — предложила я неловко и подпихнула салат ближе к центру стола. — Если приехала эта… Шивин. Она ведь не просто так?

— Вряд ли Ллинорис есть дело до чернокнижников, — покачал головой Дезире. — Ллинорис… ей есть чем заняться.

— Я видела эту, золотую, в Марпери. Когда… тогда, в общем. С ней ещё двоих, и они говорили о Ллинорис. Что Ллинорис будет недовольна.

— Ллинорис всегда недовольна, — отмахнулся Дезире.

Но не возразил, когда это имя Става выписала тоже.

У Ставы в блокнотике было, похоже, много имён и много исписанных страниц; иногда она чёркала в нём что-то, иногда диктовала сама себе под нос: внутренние разборки? вторичная выгода?

Порой я спрашивала сама себя, откуда Става знает все те вещи, которые она знает: про лунных, про деньги, про то, кто где был и кому говорил. Но потом торопилась забыть этот вопрос.

Дезире же участвовал охотно и даже съездил вместе с ней в какие-то катакомбы, — мне тоже предлагали ехать, но я отказалась. Для лунного, похоже, всё это было нерешаемой головоломкой, об которую интересно поломать голову на досуге.

— Пойдём лучше гулять, — сказал он, вернувшись и только пожав плечами на мой немой вопрос. — Там на набережной фонтаны включили.

И я пошла, конечно; кто бы не пошёл. Фонтаны били высокими яркими струями ввысь, и искрящееся в каплях солнце било в глаза и слепило. В Огице выдалось по-летнему жаркое воскресенье, с Красного моста ребята ныряли прямо в канал, несмотря на запрещающий знак, и, когда Дезире предложил — я не смогла отказаться от того, чтобы залезть в чашу фонтана и бегать от него, поднимая тучи брызг.

Мы смеялись, как сумасшедшие. Целовались в тенистом саду, прямо за статуей купальщицы, потом — перебрались через зелёную изгородь и валялись на газоне, пока не прибежал, ругаясь, какой-то здоровый дядька в форме. Ещё Дезире предложил взять в прокат велосипед и очень смешно учил меня на нём ездить.

— Нехорошо как-то вышло, — пожаловалась я вечером, вдруг опомнившись, — с хозяйкой…

— Почему?

— Комнаты-то на одного, и мы должны были…

— Я же решил её проблему, — не понимал лунный. — Шума больше никакого не будет!

Дезире вообще легко отмахивался от проблем, как будто их вовсе не существовало. У него вообще всё и всегда было очень легко…

Кроме проклятия.

lxvii. / — xiii

— Надо узнать, кто тебя проклял, — твёрдо сказала я.

— Чего?

Я уселась на нём поудобнее и любовно поправила подушку под его спиной. Был хороший, тихий вечер, и от срока, придуманного Ставой, оставалось ещё одиннадцать дней.

Время с ним было волшебным, — даже если мы много часов просто бродили по городу кругами, а Дезире вслушивался во что-то у себя внутри. С ним было хорошо делать всё: просыпаться, завтракать, обсуждать расследование, читать, копаться в тряпках, веселиться, грустить и заниматься любовью. Я сшила ему длинную, до середины бедра, морозно-голубую рубаху, в которой он был как-то особенно похож на себя; он отвёл меня в какое-то царственное сооружение, которое называлось баней, но внутри были мрамор, золото и бассейны с цветными пузырьками…

Это было волшебно, и меньше всего мне хотелось всё портить. А от разговора о проклятии — и неизбежном будущем, в котором Усекновителю полагается уснуть, — что-то трескуче ломалось в груди.

Но не говорить было нельзя. Потому что если не говорить — уж точно ничего не изменится; и лучше не станет; и он всё-таки уснёт. Поэтому я стиснула зубы и повторила упрямо:

— Надо узнать, кто тебя проклял. Как точно и чем именно. Может быть, там есть какие-нибудь условия? Вот, например, в сказке про Тощего Кияка и бескрылую птицу сказано, что если птица однажды полетит, она станет обратно крылатой. И тогда Тощий Кияк сделал для неё из дерева каркас и из ткани перья, да так и бросил её со скалы.

— И она разбилась в лепёшку?

— Нет! Проклятие спало, и она полетела! Так и с тобой, мы могли бы…

— Нечего узнавать, — недовольно сказал Дезире. — Нет никаких условий.

— Откуда ты знаешь? Может быть, есть? Мы можем хотя бы попробовать! Если узнать, кто…

Дезире потянул меня за руки, я упала ему на грудь, и он накрыл мои губы своими губами. Знакомое тепло в теле, грозящее перерасти в жар; можно расслабиться, забыться, и будет хорошо до крика…

Я завозилась, пощекотала его бок, откатилась к краю кровати:

— Дезире! Я серьёзно!

Он закатил глаза и заложил руки за голову.

Он не любил об этом разговаривать. Я пробовала много раз, так и эдак, с разных сторон, мягко и исподволь, но из всех моих попыток никогда не выходило ничего хоть сколько-нибудь осмысленного. Дезире соскальзывал с неприятной темы, как будто змеёй был он, а не я.

Так он и будет — отвлекать меня и отмалчиваться.

А потом исчезнет. Растворится в свете или уснёт; как ни называй, это будет значить, что в моей жизни никогда больше его не будет.

Всё это было бессмысленно. Всё было зря, и не было никаких надежд, что из нашей случайной связи может хоть что-нибудь получиться. Я встречу свою пару, и зверь вынудит меня его полюбить; мне придётся быть с ним, разделить с ним дом и постель, рожать детей и медленно стареть где-то на окраине Кланов, отчаянно пытаясь то ли забыть, то ли урвать ещё хоть клочок человечьего счастья.

Дезире будет спать, пока Бездна не взволнуется снова. Потом он проснётся, и убьёт, и уснёт; проснётся, убьёт, уснёт; проснётся… бесконечный цикл, кольцо, из которого