Карина Демина - Искры гаснущих жил

…ведь успел доделать, сам не зная, зачем. Из врожденного упрямства и потому, что не привык бросать работу.

— Олаф, — Риг склонился над кружкой, он не спешил пробовать, но вдыхал мясной аромат и кривился.

— Почему?

Риг поморщился.

— А кто еще? — он все-таки отхлебнул бульона и, зажмурившись, пояснил. — Он несерьезен.

И поэтому решил подорвать полигон?

— Ему все слишком легко дается, — Риг заговорил тихо, но с какой-то непонятной живой ненавистью. — Родился с серебряной ложкой во рту и… гордится. Чем он гордится? Семья сюда пристроила, чтобы избавиться от головной боли…

Его лицо в полумраке ангара казалось маской.

— Он привык быть лучшим, а тут… другие, кто ни в чем ему не уступают.

О нет, не только ревность, но и раненое самолюбие.

— Решил доказать, что… — Риг запнулся и дернул плечом, — какая разница. Пусть ищейки выясняют, что он тут делал.

— Когда?

— Вчера. Заявились с Инголфом… зачем? Я спросил, а эти…

Инголф и Олаф? Между этими двумя отношения, мягко говоря, натянутые, а тут вдруг совместный визит и накануне взрыва.

Риг не врет? Ему незачем. Слишком легко проверить, но… и он сам оставался на полигоне. Его месяц. Его дежурство.

Нет в этом смысла.

Экипаж Брокка.

Старые склады. Жилой дом.

Полигон.

Слишком разные объекты и… как будто кто-то ставит свой собственный эксперимент. Вот только смысл его от Брокка ускользает.

Думай, Мастер.

И почуяв его приближение, качнулся дракон. Он приподнялся на лапах, изогнулся, раскрывая тончайшие крылья. Опустилась голова, и Брокк коснулся твердой, чеканной чешуи. Его опалило выдохом, в котором внутренний жар зверя смешался с запахами масла и металлической окалины.

Глаза-кристаллы смотрели внимательно.

— Я не жалею о том, что создал вас, — тихо сказал Брокк, и дракон, приоткрыв беззубую пасть, ответил скрежещущим голосом.

Уцелело трое.

Четверо подлежали восстановлению. И еще один, опаленный пламенем, искореженный взрывной волной, пусть и продолжал жить, но…

Брокк ласково провел по оплавленной морде.

— Мастер, он неуправляем, — Риг держался в стороне. Он снова стал прежним, неуверенным, растерянным… бестолковым.

— Он помнит меня, — Брокк гладил зверя, и тот, отзываясь на ласку, вздрагивал. Изодранные крылья его пытались подняться, но бессильно опадали. В груди зияла пробоина, а из раны на спине торчал осколок камня. Он вошел глубоко, перебив плетение управляющих нитей, и задние лапы зверя парализовало. Его хвост дергался, бил о землю, равномерно, глухо, тяжело.

Силы уходили.

— Это всего-навсего машина.

Риг одернул короткий пиджачок, который морщило на локтях. Из кармана торчал хвост клетчатого платка, которым Риг время от времени прикрывал нос. Он чихал громко, как-то нелепо взмахивая руками.

— Это дракон, — ответил Брокк.

И он умирает.

— Закрой глаза, — Брокк попросил, и зверь подчинился. — Приляг.

Он вытянулся и выдохнул, замер в ожидании. И Брокк не стал его мучить. Контрольная пластина отошла с тихим щелчком, обнажив переплетение патрубков и металлическую сеть.

— Уже недолго.

Пальцы отсоединяли сосуд за сосудом, дезактивируя энергетический кристалл. И драконье сердце, бившееся медленно, остановилось.

Вот и все.

Можно уходить, но Брокк продолжал сидеть рядом с механомом, не способный бросить его. Отчего-то это казалось предательством. А буря, отступившая было, вновь потянулась к полигону. Взвыл ветер, хлестанул по лицу, отрезвляя этой пощечиной.

Не время тосковать.

И да… дракон — всего-навсего машина.

Как и рука Брокка. Стоит ли горевать об умершем железе? Не больше, чем о погибшем пламени. И Брокк поднялся.

Следовало заняться расчисткой ангара, и восстановлением того, что еще поддавалось восстановлению, людей разместить, организовать питание… и решить еще тысячу и одну бытовую проблему. Но не дойдя до хижины, которая чудом уцелела — огонь лишь прокатился по низкой земляной крыше — Брокк обернулся.

Лиловое небо, багряные всполохи. Снег неестественной белизны.

И мертвый дракон, которого буря спешила укрыть ледяным саваном… сюрреалистическая картина собственного безумия. И спастись от него не выйдет.

Не в одиночестве.

Ночью Брокк вновь видел сон. И сползая с драконьей спины, силился дотянуться до связки шаров, в которых клокотало пламя. Теперь он слышал и его голос, плач огня, разлученного с жилой, обреченного на скорую смерть.

Ярость.

Боль.

Обида… он, наверное, кричал, если, очнувшись ото сна, увидел над собой перекошенное отвращением лицо Рига. Тот держал масляную лампу, и вид огня, заслоненного стеклом, вызвал приступ тошноты. Брокк, оттолкнув помощника, выскочил из хижины.

Рвало желудочным соком. Долго. Он стоял на четвереньках, и с губ стекали нити слюны. Брокк часто сглатывал, но тошнота не прекращалась.

— Мастер? — дверь скрипнула, отворяясь. Она давным-давно разбухла, перекосилась, и над порогом виднелась щель, которую на ночь затыкали полотенцем. Сейчас это полотенце Риг держал в руке. В другой — ту же лампу.

— Все… нормально.

Брокк встал на колени и, зачерпнув колючего снега, кое-как отер лицо.

— Вам лучше…

— Нет.

Он стряхнул руку Рига.

Надо отдышаться. И встать, но Брокк подозревал, что сил у него не хватит и тянул время.

— Продует, — миролюбиво заметил Риг, пытаясь подавить зевок.

А ведь рано. Небо на востоке посветлело, но оно становится прозрачным задолго до рассвета. Еще час или два до появления солнца.

Звезды яркие.

Луна низкая, крупная, в черных пятнах, словно подпалинах. Запах дыма, который будет держаться еще долго. И Брокк трет лицо, пока снег не превращается в воду.

Риг не уходит.

— Что?

— Ничего, — он ставит лампу на снег, и свет окрашивает его в желтые тона. — Просто…

Просто не бывает.

— Инголф собирается уходить за Перевал. На Побережье много работы и…

…и у него нет причин марать руки.

Это хочет сказать Риг?

— А твой брат?

Тяжелая голова. И кислый привкус во рту Брокк затирает снегом. Черпает и жует, глотая уже воду. Желудок отзывается резью, урчанием и слабыми спазмами. Того и гляди, снова вывернет.

— Ригер… — Риг крутит пуговицу. А он ведь тоже мерзнет, выскочил, накинув тулуп поверх нижнего белья. И овечья шерсть топорщится, индевеет на ветру, Риг же, словно не замечая неудобства, крутит обтянутую серой материей пуговицу. — Его подозреваете? Он тоже здесь был. Вчера.

— Ты не сказал.