Укушенная (ЛП) - Грей Джордан Стефани

Улицы остаются пустыми, даже слишком тихими. Слишком заброшенными. Это какая-то дурацкая шутка. Должно быть так.

А потом Селеста спотыкается, и моё сердце останавливается.

Она падает, взвыв от боли, и я стараюсь не оглядываться, поднимая её на ноги. Но она неустойчива. Она не может встать.

— Ванесса, — кричит Селеста с дороги. — Ванесса, я не могу…

— Можешь, — говорю я, ощущая вкус соли на губах. Слёзы. Мои.

— Я не могу, — из её босой ступни торчит осколок стекла. Из раны сочится кровь, капая на землю. Позади нас — слишком близко — раздаётся горячий выдох и рычание. Она не может бежать. Больше нет. Совсем.

— Ты должна уйти, — она вырывает свою руку из моей. Синие волосы прилипают к её щекам, к глазам. Она выглядит дикой, обезумевшей, когда толкает меня. Раз, другой. — Уходи, тупая идиотка! Убирайся отсюда.

— Я не…

На этот раз она бросает меня вперёд, толкая с такой силой, что сама падает на колени с очередным пронзительным криком. Я отшатываюсь назад и приземляюсь на задницу, а волк позади нас совершает ещё один прыжок.

Он падает на землю прямо перед Селестой.

В последний раз, когда я вижу её лицо, она кричит, чтобы я вставала и бежала. Её рот приоткрыт. Глаза широко раскрыты. А я… я не могу пошевелиться. В этот момент пространство поглощает время, и я оказываюсь в бесконечной петле ада на Земле. Прежде чем я успеваю вздохнуть, волк разрывает ей шею. Кровь сочится. Затем хлещет фонтаном.

Кровь Селесты.

Я сжимаю пальцами холодный металл. Нет. Нет, нет, нет.

Я сказала, что не оставлю её. Я обещала.

Мысли ускользают от меня, рассудок и реальность покидают разум. Я обещала.

— Отвали! — я делаю выпад с ножом в руке и вонзаю его волку между рёбер, хватаясь за его мех, чтобы использовать его как рычаг. Он визжит. Печальный, жалкий звук. Хорошо. Я наслаждаюсь им. Оглядываюсь посмотреть, наслаждается ли Селеста тоже.

Но она обмякла и тонет в собственной крови. Скрюченная, как тряпичная кукла, в луже алого. Её вид заставляет меня остановиться. Он заставляет меня всхлипывать.

Волк трясётся, толкая меня вперёд-назад, будто я нахожусь в эпицентре торнадо. При каждом резком толчке его перекатывающиеся мышцы оставляют на моей коже синяки, но я не могу… не могу отпустить его. Нож почти выпадает из моей руки, но я сжимаю его крепче. Восстанови контроль. Ради Селесты.

Я снова вонзаю нож в волка, на этот раз глубже. Выворачиваю лезвие так, что становится больно. Так, что он калечит.

— Отвали. От. Неё! — я вонзаю свой нож в его бок, и волк рычит. Но я не боюсь. Теперь я другой человек. Тот, кто наводит ужас. Тот, кто контролирует ситуацию.

Я хочу убить его. Мне нужно убить его. И это всё исправит.

Это должно всё исправить.

Прежде чем у меня появляется шанс, второй волк выскакивает из тени, хватает меня своими челюстями и… и кусает.

Я кричу от мгновенного взрыва боли.

Мои рёбра ломаются между его зубами, его клыки разрывают плоть на моей талии. Я чувствую, что таю. Будто меня бросили в открытое пламя, и я сгораю заживо. Я вырываюсь, пытаюсь выцарапать ему глаз ногтями. Пробую оторвать его челюсти от моей кожи. Это больно. Больно, и я сейчас умру. Я снова кричу. Громче. Пока у меня не начинает болеть горло и не отказывают лёгкие. Укус ощущается как укол иглы, как бритва, как кинжал, достаточно острый, чтобы очистить мякоть от кожуры, как апельсин.

Волк, кажется, доволен. Он медленно открывает пасть и опускает меня на землю. Прямо рядом с тем, что раньше было Селестой. Рыдание разрывает мне грудь. Боль от укуса уступает место слабой пульсации разбитого сердца.

Едва различимая груда кожи, костей и волос безвольно лежит на земле в море крови, в изуродованном теле моей лучшей подруги.

Моя Полярная звезда. Взорвалась.

Моё созвездие. Погасло.

Всё, что осталось, — синие волосы. Синие и красные, и красные, и красные.

Внезапно я перестаю обращать внимание на волков. И не важно, что они скрываются из виду. Я слышу, как на расстоянии хрустят и перестраиваются их кости. Я вцепляюсь пальцами в землю, медленно подтягиваюсь к ней, дюйм за дюймом, пока не оказываюсь с ней на коленях.

Я обещала, что не уйду, и поэтому я не уйду.

5

Я нахожу телефон Селесты в луже её крови и звоню своему отцу.

Ему требуется меньше пятнадцати минут, чтобы прислать патрульную машину и скорую. Беспокойная — мне плохо, я теряю сознание и меня трясёт — я смотрю, как проходит время на её мобильном, и смотрю на нашу фотографию на заднем плане. Она лижет меня в щеку. Я смеюсь. Мы в середине седьмого учебного года, класс геометрии в кадре, так что её волосы больше бирюзовые, чем голубые, и у меня — тупая чёлка, которая выглядят как арт-проект, пошло не так, но она отказалась изменить заставку в течение последних четырёх лет, потому что она говорит, что она самая счастливая, что могла у нас быть.

Я думаю, что сегодня вечером я могла бы быть счастливее. Ранее. Когда мы танцевали на пляже.

Моя грудная клетка превратилась в груду кусков, как обломков кораблекрушения после ужасного шторма. Я не утруждаю себя попытками дышать сквозь боль. Я просто позволяю этому поглотить себя. Жгучему, ноющему. Кровотечению. Мои рёбра двигаются и трещат при каждом подёргивании. Это не имеет значения.

Селеста мертва. Я держу её в своих объятиях.

Меньше часа назад она стояла прямо передо мной. Смеялась, танцевала и отпускала глупые, неуместные шутки.

Приближается офицер. Его форма на размер больше, чем нужно, она кажется чёрной в темноте, а его значок сверкает золотом прямо перед моим лицом. Он единственный, кому я могла позвонить. Единственный, кто поймёт.

— О, детка, — он со всхлипом падает на колени и пытается заключить меня в объятия. Но я не отпускаю Селесту.

— Ванесса, милая, что случилось? — голос отца срывается, но в моих ушах он звучит как гравий.

— Я… я обещала, — это всё, что я могу выдавить из себя, делая неглубокие вдохи, потому что он продолжает пытаться увести меня от неё.

Я слышу Селесту так, словно она стоит рядом со мной, и почти заставляю себя поверить в эту версию реальности — в ту, где мы спаслись от волков, или в то, что волков вообще не было.

«Ты выглядишь отвратительно», — смеётся она. «Иди сюда и дай мне поправить твою причёску».

Но проблема не в моих волосах. А в её. Они влажные. Спутанные. Непривязанные.

Я сворачиваюсь калачиком, прижимаясь к ней, и мой позвоночник кричит в агонии. Всё моё существо кричит в агонии. И мои мысли, они не останавливаются, даже когда я чувствую, что моё тело полностью разбито.

Кто-то должен будет рассказать её родителям. Кому-то придётся навести порядок в её шкафчике. Что… что будет с её машиной?

— Детка, ты должна встать, — отец уныло тянет меня за руки.

— Нет.

— Детка…

— Нет! — мы с Селестой вплетены друг в друга. Нас невозможно разлучить. Во всяком случае, так она говорила. — Мы, по сути, один и тот же человек. Одна душа, одна клетка мозга.

— Помогите ей подняться на ноги, — говорит кто-то ещё. Мужчина.

Я предполагаю, что это ещё один офицер. Папин коллега. Но когда я поднимаю взгляд, то встречаюсь не с глазами мудрого старика. Я встречаюсь взглядом с золотистыми глазами парня с пляжа. Одного из богатеньких детишек. Чёрные волосы, загорелые мускулы, туго натянутые под его обсидиановой рубашкой, и хмурое выражение лица, настолько напоминающее высокомерие и презрение, что я рычу.

— У нас нет на это времени, — говорит парень твёрдым и повелительным голосом. — Подними её и приведи это место в порядок. Сейчас же.

Я моргаю, не в силах понять. Он достает часы из кармана джинсов и щелкает по циферблату.

— Это грёбаный бардак.

Бардак…

Это слово проникают мне под кожу и ныряет между моих сломанных костей. Этот парень не офицер и не мой друг. Я поднимаюсь на колени и ищу нож в крови моей самой старой подруги.