Ника Ракитина - Путешествие королевны

— Ну и что?

— А хочу перемен.

— А Хозяйка?..

— Она меня послала!

— Боится…

— За тебя, дурья ты башка. Радоваться должен.

Но Имрир не чувствовал радости.

— Что-то не то с тобой.

Имрир попытался вскинуть голову. Она болела, и резало глаза. Он почти не видел дороги. Конь трусил мелкой рысью, и она неприятно отзывалась в голове.

— Что-то ты совсем раскис, парень.

Матэ поддержал его сильной рукой.

Имрир понял, что если бы не это, он очутился бы в пыли под копытами.

— Ездить верхом не умеешь? Солнцем голову напекло? Или захворал?

— Не… знаю.

Имрир не представлял, что так может ослабеть голос. Почти до шепота. И он сам.

— А тут, как на грех, поле…

Имрир проглядел, как Матэ стаскивал его с седла, и только вода, льющаяся из долбленки на голову, слегка привела его в чувство.

— Я… не знаю…

Мысли путались, из памяти проваливались целые куски, и он уже не знал, куда едет и зачем. Он вцепился в руку Матэ и тяжело, с хрипом, дышал. Матэ стащил с молодого мечника кольчугу с подкольчужником, растянул завязки рубахи и вылил за пазуху уйму воды.

— Горе ты мое… у тебя лицо серое.

— Серое? — тускло переспросил Имрир. Пришла странная картина: его держат двое с гербом Башни на рубахах, а третий, закутанный в балахон, надрезает ножом руку и втирает в нее пепел. Имрир, маленький мальчик, пробует орать во весь голос и вырывается, а потом всю ночь в холодном поту мечется по постели и стонет так, что пугается сам, до обморока. Эти стоны, взрослые, страшные, похожи на скрип снега в морозную ночь, а по коже тонко вьется серебристый узор. Так проходит… сколько? А потом монах опять втирает в надрез на коже пепел. Но больше ничего не происходит, только долго и нудно болит рука.

Все это было уже. Как давно?

Там огонь светильника резал глаза, и сквозняк раскачивал гобелены.

— Матэ! Не бросай меня!.. Нет, уйди! Это же морна!

В Хатане звонили в колокола. День сменял ночь, и звонари валились с ног от усталости, но все продолжался этот тяжелый, беспрерывный звон.

В столице закрыли ворота и барки на реке спустили яркие паруса.

В Хатан пришло поветрие.

Тяжелый шелк стяга над Ратушей обессилено обвис, блики солнца скользили по серому полотнищу. Взмывали, заслоняя солнце, испуганные голуби и снова тяжело осыпались в пыль. Забившись в узкую тень, вывалив, как флаги, розовые языки, тяжело дышали от жары бездомные псы. Прошла, позвякивая крюками, похоронная команда. Над далеким кварталом взметнулось дымно-оранжевое пламя.

Несмотря на жару, окна во втором ярусе Ратуши — окна со свинцовыми переплетами и мелкими стеклами — были захлопнуты наглухо. В трещинах старого стекла золотом сияло солнце. Проникая сквозь пыль, ложилось бледными квадратами на плиты, на стол, заваленный книгами и свитками. Тут же стояли блюда с остатками еды, тлела сальная свеча. Стулья были в беспорядке сдвинуты и частью опрокинуты, словно из залы совершалось поспешное бегство. По углям в очаге, занимающем торцовую стену, пробегали искры. Воздух был спертый, душный. Со стен усмехались крылатые люди в синих, белых и ярко-алых одеждах. Трое живых людей рядом с ними казались совсем маленькими.

— Хель, ты должна уехать.

Она упрямо помотала головой.

— Хель, скоро может быть уже поздно. Может, поздно уже сейчас.

— Я не для того закрывала город, чтобы нарушать собственные приказы.

Лонк, когда-то прислужник ее отца, а теперь хатанский бургомистр, ожесточенно поскреб рыжую бороду:

— Упрямая дурочка. Думаешь, мы не справимся?

Хозяйка отвернулась к окну.

— Хотела бы я знать… — пробормотала она, упираясь лбом в стекло. — Хотела бы я знать, откуда пошла зараза.

— Завезли купцы, — хмыкнул Саент. — Предосенний торг…

Она задумчиво посмотрела на старого друга. Неужели наместничество в болотном Бивресте так затемняет разум? И все же среди всего плохого — хорошо, что он приехал. Саент — человек надежный.

— Объяснение для дураков. Я говорила с соглядатаями. Купцы приехали седьмицу тому, все здоровые.

— Подъезжали еще…

— Здоровее нас с вами.

(Собеседники Хели были, скромно сказать, не маленькие.) Лонк хмыкнул.

— А ведь ты права, Хозяйка, — помрачнел Саент. — Я расспрашивал тоже.

Он хлопнул тяжелой ладонью по столу. Над фолиантами взвилось облачко пыли.

— Поветрие началось в казармах.

— Надо проверить девиц из Веселой Слободы.

— Надо вызвать войска из пригородов.

— Нет.

— Тогда мы скоро останемся без армии.

— Народ рвется из города. До открытого бунта пока не дошло…

— Ночью выловили троих.

— Солдаты валятся с ног.

— Укоротите стражи.

Хель села, отодвинув тяжелый стул, положила голову на скрещенные ладони.

— В городе хлеба на три дня.

— Откройте амбары. Выдавайте даром, но поровну.

— И все же, Хель, — Саент положил ей руку на плечо. — Уезжай. Двуречье не выстоит без тебя.

— Да обойдется без меня Двуречье!

Она подняла на Саента усталые карие глаза:

— Говорят, женщины заболевают реже.

— Увезем тебя силой.

— Попробуйте.

Драпировка качнулась от внезапного сквозняка. Два стражника в бахтерцах швырнули на пол комок лохмотьев — то, что было некогда человеком. Тот с усилием вскинул залитое кровью лицо.

— Кто это?!

В ответ один из стражников выставил на пол шкатулку:

— Он рассыпал в Кузнечной слободе это.

Саент оказался быстрее, подхватил шкатулку очажными щипцами и швырнул в огонь.

— Крикните сменщиков и — в баню! Ни с кем не говорить, ни до чего не дотрагиваться; одежду и латы в огонь.

— А как…

Саент зашипел так, что испуганный латник отскочил.

— Лонк, огня! — Хель тоже догадалась, в чем дело. — Прокали пол по их следу и отправь лекарок в предместье. И десяток воинов. Пусть запечатают колодцы. Кто ты?!

Человек сплюнул кровавый сгусток.

— Храмовник, — пробормотал Саент. — Слуга Щита. Так вот откуда у морны ноги растут. Что скажешь?

Служитель Предка молчал.

— Тебя будут пытать.

— Пусть.

— Ты знаешь, как остановить заразу.

— Мне все равно.

— Да-а… — протянула Хель. — Вы искусны в предохранении от болезней. Саент, воинов в Храм. Не выпускать никого.

Храмовник вдруг вскочил, метнулся к Хели и схватил ее за руки.

— Будь проклята, ведьма! Тень Щита на тебе!

Хель с усилием стряхнула его руки. На храмовника медведем воссел вернувшийся Лонк. Тот брызгал слюной, бился:

— Я сдохну, но утащу тебя с собой!! Тебя, ведьма! И тебя! Всех! Как я вас ненавижу…