Игра в кошки-ведьмы - Руби Рун
Его глаза потемнели, когда он крепче сжал её тело, словно точно знал, куда нужно прикоснуться, чтобы свести её с ума. Эйвери начала покачиваться в такт музыке, и Феликс последовал за ней. Несмотря на разницу в росте, он прислонился лбом к её лбу, и они продолжили двигаться в ритме, её тело оживало рядом с его. Она чувствовала его повсюду. Его грудь против её груди, его бедро, давящее между её ног, дыхание, скользящее по губам. Этого было слишком много, и в то же время — ничтожно мало. Мир вокруг перестал существовать, загадка перестала иметь значение, как и тот факт, что её заклятый враг лежал там, где она обрела своё убежище. Ничто из этого не имело значения.
Музыка нарастала, и вместе с ней Феликс опустил голову ещё ниже и мягко, так нежно, прикусил её нижнюю губу. С её губ сорвался стон, и Феликс ответил тем же, втягивая её губу сильнее, а рокот его мурчания завибрировал, отдаваясь в её теле. Этот звук пронёсся сквозь неё, воспламеняя каждый нерв. Она знала, что оборотни могут быть опасны, но никогда — таким образом. Больше, чем когда-либо, она жаждала той опасности, что стояла перед ней, словно балансируя на краю обрыва. Она знала: стоило ему произнести лишь одно слово, позвать её снизу, и она тут же сорвалась бы вниз.
Но прямо сейчас она твёрдо стояла на самом краю, наслаждаясь этим блаженным мгновением, прежде чем всё изменится. То, как он держал её, выдавало — он чувствовал то же самое. Если бы он отпустил её, она бы просто исчезла.
— Пожалуйста, не целуй меня снова, — сказал он мучительным голосом.
— Почему? — прошептала она, прижимаясь к нему.
Он тяжело выдохнул, словно пытаясь взять себя в руки. — Потому что, если ты это сделаешь, я, возможно, уже не смогу остановиться.
— Я и не хочу, чтобы ты останавливался.
Их губы почти соприкоснулись. Так близко. Но вместо этого он развернул её так, что её спина оказалась прижата к его груди. Он мрачно рассмеялся, приподняв её подбородок рукой, чтобы она смотрела на других людей — таких же потерянных в своих танцах, какой была она сама.
— Когда я наконец смогу поцеловать тебя так, как ты того заслуживаешь, никому не будет позволено на это смотреть. Ты моя. Моя, чтобы касаться. Моя, чтобы наблюдать. Ты ангел, недостойный взоров смертных.
Пожар пробежал по её венам от собственнической хрипотцы в его голосе, от обещания, пронизывавшего каждое слово. Её пульс забился в горле, где лежали его пальцы, и она гадала, чувствует ли он его, знает ли он наверняка, что эти слова с ней делают.
— Нам нужно идти, — произнес он, и в его голосе зазвучали торжественные нотки.
Её лицо мгновенно помрачнело, холод просочился между ними. Всё её тело умоляло и взывало к тому, чтобы вернуться к нему. Но не только её тело этого жаждало — его тоже. Связь позаботилась о том, чтобы они оба это знали.
И всё же он отстранился.
— Феликс, подожди, — окликнула она.
Он развернулся на каблуках, и его взгляд был настолько пронзительным, что она подумала, будто просто растворится под ним. Слова вертелись у неё на кончике языка; всё, что ей нужно было сказать — это то, что она не хочет разрывать связь. Но слова застряли в горле. В конце концов, какое право она имела просить его остаться? Просить его быть связанным с ней, жить в постоянной опасности быть пойманным в любую секунду? Как бы сильно она ни хотела быть с ним, его жизнь была для неё дороже, чем их общая путаница. А путаница эта была чертовски запутанной. Поэтому, вопреки всему существу, она позволила ветру унести свои слова.
— Пойдем, — сказала она, улыбнувшись, отпуская его руку и направляясь к пещере.
Вход в пещеру находился недалеко от северного леса, поблизости от того места, где Эйвери когда-то проводила свой ритуал. Как символично — всё должно закончиться там, где началось. Прошло меньше двух недель, а вся её жизнь перевернулась с ног на голову.
Они прошли мимо статуи Серитуэн и идеально ровно срезанного постамента, там, где сосны уступали место скалам Керуина. В самой скале была высечена лестница. Камень, отшлифованный ветром и солью, в темноте стал опасно скользким. Эйвери спускалась первой, держа одну руку на каменной стене и чувствуя под пальцами влажный, скользкий налёт водорослей. Пыльные кролики шныряли между ног, чуть не сбивая Феликса с толку; он шёл следом и невнятно ругался на этих тварей. Интересно, они распадаются в воде? Ей не хотелось об этом думать. Волны с грохотом разбивались о залитые лунным светом ступени, вздымая брызги достаточно высоко, чтобы окутать их туманом. Ей даже не нужно было оглядываться, чтобы почувствовать раздражение, исходящее от Феликса. Чем ниже они спускались, тем выше поднимался прилив.
Они остановились на самой нижней ступени, и волны омывали её щиколотки. Феликс остался на ступеньку выше, и через их магическую связь передалась нервная дрожь — на этот раз она принадлежала не ей. Обернувшись, она увидела, как Феликс отпрянул, глядя на чернильную бездну океана. Вход в пещеру был метрах в пятидесяти, и зев её всё ещё оставался частично под водой. У них ещё было время до полуночи.
— Нам придётся до неё доплыть, — сказала Эйвери.
Феликс посмотрел на воду, затем на Эйвери, крепко сжав челюсти. Она никогда не видела, чтобы этот мужчина чего-то по-настоящему боялся. Даже когда он застрял на дереве, он всё равно не терял дерзости; сейчас же он был просто… молчалив. Её губы сложились в букву «О», когда до неё дошло осознание.
— Ты боишься воды? — спросила она.
— Нет, — слишком быстро выпалил он.
Эйвери прищурилась.
— Тогда в чём дело?
— Я не могу…
— Не можешь что?
— Я не могу… — Он облизнул свои клыки.
Наконец он закрыл глаза и с шумом выдохнул: — Я не умею… плавать.
— Оу, — Эйвери вскинула брови от изумления.
— Да. Именно «оу».
Эйвери с трудом сдержала желание расхохотаться; это было почти поэтично — кот, который не умеет плавать. — Ты хотя бы умеешь грести по-собачьи… ну, то есть, по-кошачьи? — В её воображении возник почти комичный образ Феликса, гребущего в океане с головой, едва выступающей над водой. Ей не следовало смеяться. Совсем не следовало.
— Очень смешно.
Она прикусила губу, чтобы улыбка не расползлась по лицу.
— Это
