До самой смерти - Миранда Лин
Мы наблюдали, как вороны, окутанные голубым светом уличных фонарей, склевывают что-то с мостовой. Сгорбленная фигура, замотанная в несколько слоев поношенной одежды, подошла слишком близко, и птицы разлетелись во все стороны, недовольно каркая. В голове крутились признания, которые лучше не произносить вслух.
Но я была слаба. И больше всего на свете мне был нужен друг. Этот друг.
– Просто… Порой у нас с ним случаются моменты, которые кажутся откровенными и настоящими. Показывается образ, что таится за поглотившим его гневом, и этот образ очень добрый. В ту ночь, когда он женился на мне… Я знаю, что Орин солгал мне, Холлис. Знаю, что сделал это, потому что пришлось. Но в его надеждах во имя мира, в его взгляде мне виделась искренность. И с тех пор я каждый день желаю вновь испытать чувства, которые он тогда во мне пробудил.
Я проглотила ком в горле и опустила голову старику на плечо, а он обнял меня одной рукой. В носу защипало, на глаза навернулись слезы. Я пыталась прогнать переживания, но с Холлисом чувствовала себя в безопасности. Он создал пространство, в котором меня никогда не осуждали.
– Благодаря тебе я начинаю считать себя значимой. Спасибо.
Холлис посмеялся, наклонив голову к моей.
– Ты лучше, чем ты думаешь, моя девочка. Однажды он поймет, я уверен.
– Но что, если я в самом деле всего лишь тьма?
– Это не так. А в темные времена он увидит твою глубину и удивится, как ты находишь в себе силы светить.
Я смахнула слезы, холодившие щеку.
– Как ты стал таким мудрым, старик?
Холлис вздохнул и понаблюдал, как клубится облако пара, а затем закатал рукав и показал старый золотой браслет на предплечье.
– Когда-то я полюбил женщину. Обещал ей звезду с неба и собирался сдержать слово. Но у меня не было ничего, кроме сюртука на плечах и катушки ниток в кармане. Поэтому я сплел для нее браслет и пообещал, что однажды подарю вместо него золотой. Я хотел разделить с ней все. Дом, детей, мир.
Я побаивалась спрашивать.
– Что произошло?
Он поднял лицо к серебристому свету луны, закрыл глаза, и по его щеке скатилась одна-единственная слеза, разрывая мое сердце на части.
– Ее убила моя сестра.
А считалось, что старики не плачут.
* * *
Следующим утром во время завтрака Джарек бросил на стол стопку афиш и ударил по ней огромной темной рукой. Затем так тяжело опустился на металлический стул рядом с Квилл, что тот, как мне показалось, едва не сломался.
– У нас проблема.
Отодвинув стакан с водой, я взяла эффектную листовку и пробежалась по ней взглядом.
Ступите в мир чудес и восторга – вас ждет «Предел страданий».
Невиданное представление.
Заключительный акт побудит вас желать большего, ведь на сцену выйдет Дева Смерти.
Только сегодня вход свободный.
Я чуть не задохнулась.
– Проклятие, что он задумал?
43
– Они повсюду. Оба города увешаны афишами. Хозяин всю ночь заставлял нас работать.
Я обернулась и увидела Орина, который стоял на пороге. Он будто постарел от усталости. Когда мы встретились взглядами, то сказали друг другу тысячу слов и вместе с тем ни одного. Он опустил взор, наслаждаясь каждой томительной секундой. Воспоминания о вчерашнем поцелуе будоражили меня. Казалось, я чувствовала призрачное касание его губ.
Орин вошел в маленькую кухню, остановился поцеловать мать в макушку, а затем сел на свободное место за столом рядом со мной. Я расправила плечи, когда он опустил руку на спинку моего стула, и сделала глубокий вдох, готовясь к ссоре. Но как только он провел пальцами по моей спине и наклонился к уху, я едва смогла совладать с бешеным биением сердца.
– Не желаешь объяснить, почему на моей жене рубашка другого мужчины?
Его низкий голос щекотал нервы. Я собралась с духом и встала, сделав вид, что не заметила, как его рука скользнула по моей спине.
– Нет.
Звон моего стакана о стол оказался таким же громким, как стук пульса в ушах. Этот несносный мужчина умел сбить меня с толку. Каждое его движение ощущалось слишком остро. Мне не нужно было даже смотреть на него, чтобы понять: он наблюдал, как я скрылась в коридоре и сбежала в крошечную спальню.
Рывком распахнув дверь, он вошел следом.
– Боги, Деянира. Когда же ты прекратишь ругаться со мной?
Я фыркнула.
– Сразу, как прекратишь ты.
– Я и не ругался, а ты все равно убежала.
– Наверное, слишком привыкла к тому, как ты меня ненавидишь.
Он сделал три шага в мою сторону, но, прежде чем вновь успел сдвинуться с места, я выхватила Безмятежность. Золотистые глаза Орина метнулись к клинку, но он невозмутимо подошел ко мне вплотную, сжал мою руку, державшую кинжал, и, сбросив ее, схватил ворот большой рубашки, которую мне принесла Пэйша.
– Когда ты говоришь, я слышу борьбу. Когда бросаешь сердитый взгляд, чувствую твое отвращение. И я не могу дышать, когда ты рядом. Не могу ни думать, ни видеть из-за собственной ярости. Не знаю, что за власть ты имеешь надо мной, но это жестокая пытка. И я не могу устоять перед тобой. Только перед тобой.
– Это не отвращение и не слабость, муж. Это чертова одержимость. Каждый день. Каждую секунду. Может, мне нравятся страдания, потому что я не могу обходиться без нашей вражды.
– Ты сама не знаешь, о чем просишь, Ночной Кошмар.
Я опустила взгляд на его губы. Все звуки стихли, будто нас окружили непроницаемые стены замка.
– Нет. Знаю.
Наверное, время подчинялось воле Орина. В один миг он закипал от злости, а в следующий набросился на мои губы с беспощадной настойчивостью, не оставившей места для сдержанности. Прикосновение его губ провозглашало нашу взаимную жажду, вожделение, поглотившее нас обоих. Я оказалась в ловушке между твердой стеной и его крепким телом, добровольной пленницей в танце пылкого желания. Мысль о том, что я должна сопротивляться, пронеслась мимолетным эхом, которое легко заглушило охватившее меня первобытное влечение.
Я нуждалась в Орине, и эта потребность была живительна. Тело откликалось на каждое прикосновение. Дыхание сбилось, ноги ослабли, внизу живота разлилось тепло. Мы разрушили разделявшие нас стены. И я хотела его. Всецело. Хотела чувствовать
