Наталья Якобсон - Избранники Тёмных сил

Не доносилось ни выкриков из ближайшего кабака, ни топота ночного караула, ни карканья ворон, никаких звуков ночной жизни, словно с приходом Даниэллы весь мир обратился в мертвое царство.

Кого она пыталась высмотреть в темном небе за окном. Неужели поверх крыш спящего города может пролететь кто-то, к кому она даже после смерти стремится всей душой? Возможно, на одной из этих покатых черепичных крыш сейчас сидит ни с кем не сравнимый златокудрый чародей и смеется над своей очередной проделкой. У него лицо ангела, его плащ развевается на ветру, как крылья, а в груди у него бьется сердце демона, и такой же демонический торжествующий смех разрывает тишину над городом. Этот смех я почти слышал, и он адским гулом отзывался у меня в ушах. Неужели Даниэлле так нравятся эти звуки, что она всю ночь готова внимать им, будто волшебной музыке. Как долго еще она собирается стоять здесь и высматривать в недостижимой высоте своего прекрасного порочного ангела, того, кто ее погубил.

Наконец Даниэлла обернулась ко мне, медленно, будто механизированная кукла в ярмарочном балагане. С шуршавших юбок посыпались на пол комочки земли и сухие листья. Первым, что бросилось мне в глаза, была бархатка на ее шее с застежкой в виде золотого драконьего когтя. Как символично! Коготь дракона на девичьей шее будто бы был клеймом осужденной. С такой неоспоримой точностью только палачи в инквизиции умеют подобрать маску позора. Как будто играя, Даниэлла расстегнула застежку и сняла бархатку, обнажая шрам.

— Нравится? — тихо спросила она. Лунный свет серебрил ее волосы, и вся она казалась неземным, неестественным видением, гостьей из ада. Я уже не мог понять, на каком языке она говорит, на том, который мне понятен с детства или на том самом древнем наречии, которое каким-то непостижимым образом вдруг стало мне понятно.

— Я не слышал, как открылась дверь, — пробормотал я, и собственные слова показались мне глупыми и неуместными.

— Ты и не мог слышать, — сказала она, медленно приближаясь ко мне.

— Почему? — я отпрянул от ее руки, потянувшейся к моему лицу, брезгливо стряхнул упавшего на плечо червя.

— То была дверь между мирами, — пояснила Даниэлла.

— Между миром живых и миром мертвых? Кому дано открыть эту дверь, для чего?

— Тому, кто обладает для этого достаточной властью. Для того, чтобы ты понял, что все не так просто, — медленные ответы следовали один за другим, как по четкому приказу. — Ты обладал всем необходимым, чтобы сквозь узкую щель протиснуться в потустороннее царство, но у тебя не было наставницы, не хватало догадливости. Наш господин решил, что тебе нужен личный призрак, или личный демон, называй, как хочешь.

Даниэлла изловчилась, обхватила костлявыми, израненными руками мое лицо и заглянула прямо в глаза своим гипнотизирующим, пронизывающим взглядом. От ее близости мурашки бежали по коже. Я уже не знал, как мне сдержать тошноту, как не показать, что я напуган.

— Я буду тебя напутствовать, он мне велит, — шептала Даниэлла, склоняясь надо мной. — Тебе так многое надо узнать, столько сделать, всему научиться, а ведь у нас впереди только ночи, дни для меня под запретом. Главное, чтобы ты не убежал, пока не станешь нашим, но монсеньер об этом позаботится. Он тебя до убежища не допустит.

— Даниэлла! — прервал я ее. — Неужели ты не хочешь, чтоб я спасся? Неужели ты хочешь меня погубить?

Я мог поверить, что кто угодно готов вовлечь меня в мир тьмы, но только не она, не моя сестра, которую я когда-то любил, и которая первая пыталась предупредить меня об опасности. Если бы только тогда я прислушался к ней, но об этом сожалеть уже было бесполезно. Я упустил возможность предупредить несчастье и был за это наказан.

— Разве ты хочешь, чтобы я погиб так же, как погибла ты? — в отчаянии я пытался воззвать ко всему тому светлому и доброму, что, возможно, еще осталось в ней от нее прежней, но, увы, это было бесполезно. Доброго в ней не осталось ничего, прошел всего какой-то месяц со дня страшной казни, и передо мной уже стояла совершенно другая Даниэлла, мертвая и непреклонная, да, к тому же, еще и влюбленная в своего палача.

— Ты должен узнать, все то, что узнала я: тайны, боль, собеседование с темной силой, — худые костлявые пальцы убрали непослушную прядь с моего лба, коснулись кожи. В ноздри мне ударил запах земли и гниющей плоти, и я закашлялся, а Даниэлла только едва усмехнулась уголками губ.

— Последуют ли трагический финал и воскрешение, я еще не знаю, но через все остальное ты пройдешь, узнаешь, что такое быть не как люди и общаться с не людьми. Как раз так я и жила, общалась с теми, кто приходил с другой, темной стороны, а днем вынуждена была скрывать от всех людей, что я не такая, как они, что по ночам меня посещают потусторонние силы. Каждый день я чувствовала себя одинокой, пока не появлялся он и не начинал говорить о том, что где-то рядом есть другой мир, в существование которого невозможно поверить.

Даниэлла говорила и говорила. Восторженная, самозабвенная речь о темной силе лилась потоком, а между тем от шрама на шее к бледным губам медленно подбирался могильный червь. Я как будто очутился в кошмарном сне, хотел отвернуться от Даниэллы и не мог.

— Я не поверил тебе, я наказан, — с осознанием собственной вины шептал я. — Чего ты еще хочешь? Зачем меня преследуешь?

— Так ты не рад меня видеть? — она капризно надула губки, до которых уже доползла мерзкая тварь. Какая жуткая пародия на кокетливое женское изумление!

— Я хотел видеть тебя каждый день, но живую, а не мертвую, — поспешно возразил я. — Я хотел, чтобы ты жила и была счастлива, а не лежала с отрубленной головой там, на ковре, возле окна, за которым, возможно, уже успел скрыться дракон.

— Значит, ты недоволен, что я пришла, — будто не слушая меня, протянула Даниэлла. — Вот она братская любовь. Преданность семьи непостоянна. А я преодолеваю каждую ночь столько миль, столько озер и болот, чтобы вовремя войти в театр, как раз, когда ты будешь на сцене. Ты знаешь, что наш господин научил меня летать специально для того, чтобы я не опаздывала к тебе и не пачкала ступни в болотах. Ты же знаешь, что наше поместье и сад окружены трясинами?

Наверное, ее ступни под подолом платья были босыми и так же израненными, как и все тело. Бальные башмачки могли потеряться в могиле, ведь я закопал тело прямо в рыхлой почве, без гроба. А надо было найти хотя бы ящик и заколотить его гвоздями, надо было поставить на ее могиле крест, чтобы она не смела встать из земли. Все, как будто было заранее рассчитано. Даже труп Даниэлла был найден мной в вечернем наряде, будто нарочно для того, чтобы потом не слишком выделяться в театре, куда люди привыкли приходить нарядными и для веселья.