Смерть меня не найдёт (СИ) - Ефимия Летова

М-да, идея с колодцем явно не сработала, впрочем, может быть, и к лучшему: если бы мой некромант оказался рядом, то мог бы полезть меня спасать, нарвался бы на Лиграна, жреца, восстание скотобойни, ещё бы и это ему, как некроманту, добавили… И всё же чем ближе я подбиралась к приюту, тем больше меня начинали грызть всяческие сомнения, тревоги, чувство вины и прочее.

…Ильяна брезгливо оглядела меня с ног до головы, и чисто по-женски, чего вроде бы раньше за мной не водилось, мне захотелось макнуть её головой в чан с прокисшим гороховым супом. Но я сдержалась, конечно.

— Добрый день! — лучезарно улыбнулась я сестрице, словно в насмешку надо мной, буквально сражающей наповал свежим румянцем на лице, пышными каштановыми локонами, чистым и даже праздничным платьем. А тут я. По большей части серо-фиолетовая, дохлая, частично порезанная и потрёпанная, как старая тряпичная кукла, укутанная в какие-то платки, пыльные, с брызгами крови по подолу.

На контрасте вместе смотримся мы, наверное, изумительно. Но чана с супом под рукой нет, да и худой мир лучше доброй ссоры, и вообще, даже за насмешливый взгляд с нотками превосходства и толикой жалости не убивают.

К сожалению.

— Март ещё не вернулся?

— Нет, — теперь ехидство сменилось беспокойством. — Откуда он должен был вернуться, вы же вместе ушли?

— Мы… разошлись. В смысле, пошли разными дорогами, — Ильяна подняла бровь, но ничего не сказала, а я обогнула её и стала подниматься по лестнице к себе в комнату. Милко плёлся за мной с совком и шваброй, совершенно, надо сказать, не магической, а самой обычной — тряпкой, намотанной на длинную, крепкую палку, и сдавленно, едва слышно ругался, заметая падающие с меня одному ему видные пылинки, шерстинки и окровавленные перья. Закрыв, наконец, за собой дверь, я стянула проклятущие тряпки, чувствуя себя реально свежевыкопавшимся мертвецом — сизые ноги и руки, и без того не особо широкие, исхудали на пятый день голодовки, живот буквально приклеился к позвоночнику. Ну хоть волосы пока не отваливаются, и то хорошо.

В дверь постучали, и я, помянув всуе Тирату, хмыру и разных сакралей, завернулась в одеяло и открыла дверь. На пороге стоял хмурый Милко всё с той же шваброй и совком.

— На, пол за собой помоешь, чай, не королевская дочь!

— Истинные аристократы не гнушаются наводить чистоту! — гордо сказала я, но местный домовой, он же дворецкий, он же горничная, уже хлопнул дверью прямо перед моим лицом. Я кинула предложенные инструменты на кровать и задумалась.

Не королевская-то не королевская, но, может, всё-таки жреческая? Снова и снова перед мысленным взглядом вставала фигура Верховного. Если забыть о некоторой, вполне, кстати, объяснимой злокозненности в отношении меня, то он… ну, очень даже ничего мужик, а двадцать лет назад был ещё краше. И неглупый. А то, что отцовский инстинкт не взыграл, так у лиц мужеского пола это бывает.

Может, прийти с повинной и попробовать договориться? А если я ошиблась? А если он, поняв, что про фелинос я действительно ничего не помню и, вероятно, вспомнить не смогу, окончательно упокоит ненужную чужую душу в теле ненужной наследницы..?

В дверь снова постучали. Я чертыхнулась и опять схватилась за одеяло.

— Ещё не домыла! — на пороге стояла Ильяна с каким-то свёртком руках. Снова смерила меня презрительным взглядом от голых ступней до вздыбленной макушки. Вот чисто женский талант — ни слова не сказать, а так выбесить, что я сейчас и её телепортирую куда-нибудь.

— Переодеться тебе, — процедила сестрица, и, чуть поколебавшись, добавила. — С Мартом всё в порядке?

— Надеюсь, — я забрала скрученную в узел одежду. Ещё один узел, только на этот раз нервенный, свернулся где-то под рёбрами. Вот почему физической боли я не чувствую, а душа болит? А можно наоборот, а, Единая?

Ильяна фыркнула и захлопнула дверь, ещё резче и громче, чем Милко. Вот ведь противная баба, а при брате сущий ангел, глазками хлопает и губки бантиком скручивает. Не удивлюсь, если тот самый способ, благодаря которому она проникла в Винзор и собиралась вызволять несчастного арестанта, знаком ей давно и вполне привычен, зря Март совестью маялся. И вообще, такую к крокодилам, пардон, к голодным кваркам без магического сопровождения кидать можно — ваши кварки, вы их и спасайте!

Я сердито отшвырнула одеяло и взялась за совок и швабру. В дверь снова постучали, и я угрожающе тряхнула орудиями труда пролетариата всех миров: кто бы это ни был, сестрица или чудо в перьях, сейчас мало не покажется.

На пороге стоял взъерепененный Март и смотрел на меня, полуголую, синюю в пятнышко, лохматую и страшную, во все глаза.

…Тирата, хмыра и все прочие сакрали, вот почему оно всегда со мной так?

* * *

Справедливости ради надо сказать, что и Март выглядел не самым лучшим образом — растрёпанный и помятый, и одежда как будто с чужого плеча, однозначно не та, что была на нём утром. Но зато живой, невредимый и явно не из другого мира вернувшийся — и то хорошо. В полном молчании он сделал шаг ко мне, я отступила, а он прикрыл дверь за собой, тихо и осторожно, прислонился к ней спиной и продолжал меня рассматривать.

— Привет, — пискнула я и, на всякий случай, прикрылась шваброй. Ещё несколько дней — и я реально смогу за нею спрятаться.

Март продолжал молчать.

— Ну, это… рада тебя видеть. А я… гм… в общем, в храме была.

— Да что ты говоришь?! — язвительно, нараспев произнёс Март. — Ну и как тебе экскурсия?

— Да так, — почему-то говорить ему о произошедшем,