Аконит - Ирена Мадир

занимались! И ты был бы в безопасности, если хотя бы постарался следовать нашим инструкциям! Каждый! Слышишь? Каждый подопытный на вес золота, а ты… Кем ты себя возомнил? Теперь еще и это! Ты похитил сына детектива! Сначала отрубил ногу, а теперь еще и морду ему расквасил! Вся столица на ушах!

– Это они виноваты! Как ты не понимаешь? Эти придурки мешали мне, они…

– Они выполняли свою работу. Придурок тут только ты! Мы выполняем великую задачу, решение которой продвинет науку! А ты…

– Да брось, Арчи! Вы не лучше меня. Ученые, – издевательски произнес Людоед. – Но я убиваю, чтобы есть, а вы убиваете…

– Мы проводим исследования, чтоб тебя! Плевать! Ты в любом случае не жилец, но ты подставил нас! Теперь…

– Погоди! Ты из-за пацана так взъелся? Забирайте его! Считай, это моя последняя воля. Забирайте, а тот, второй, все равно уже сдох, его и выдайте за сына детектива. Будет моя маленькая месть этим ублюдкам. И все в шоколаде: у вас еще один подопытный, у них нужный труп. Дело состряпать вам ничего не стоит.

Лицо второго человека, который ругался с Людоедом, осталось в памяти. Наверное, еще потому, что я видел его после. Арчибальд Лэнгдон. Доктор. Тогда я не знал его имени, тогда я только видел, как он пренебрежительно оглядывал меня. Его решение стало роковым.

Он забрал меня, а Людоед не выдал лабораторию, о которой, очевидно, знал. Он поставлял им людей, они прикрывали его. Что случилось раньше: убийства с каннибализмом или поставка людей, мы вряд ли узнаем. Но как-то они были связаны. Все это время. А Людоед не смог бы прятаться от полиции столько, если бы за грязную «услугу» его зад не прикрывали.

Подстроить смерть Гилберта Хантмэна им оказалось действительно просто. Им ничего это не стоило. И все на некоторое время улеглось.

А я… Меня забрали. В Питомник. Его так называли охранники. Это был какой-то склад с клетками. Совсем небольшими, тесными и низкими. Все они были заполнены детьми. И когда охранники ходили между клетками, они иногда шугали нас, били дубинками по прутьям.

– Мне не по себе как-то, Пол, – однажды поделился один охранник с другим. – Платят, конечно, к тому же ученые, но… Это же дети…

– Питомцы это их, – сплюнул Пол, – так к ним и относись. Всего делов-то.

Я не знаю, сколько просидел в клетке. Наверное, не очень долго. Вряд ли больше декады. Все, что помню: меня постоянно тошнило, нога болела, и еще я не мог дышать носом. Наверное, Людоед сломал его. За эти дни я ничего толком не запомнил, разве что факт – если тебя уводят из клетки, обратно ты не возвращаешься.

И однажды меня забрали. Меня отвели в Белую комнату. Там все было белым: кушетка, стены, дверь, даже ремни, которыми фиксировали тело и голову.

Не могу сказать, что там случилось. Потому что все, что я помню оттуда – неровный потолок. Теперь я могу сказать, что он был сделан из цельного магического кристалла, но тогда это просто был потолок, похожий на необработанный хрусталь. Потом я помню вспышку и боль в каждой клетке тела.

Эта боль поглотила Гилберта Хантмэна без остатка. И те боль и свет не позволяют мне ясно увидеть прошлое. Каждое воспоминание, что было до Белой комнаты, дается с трудом.

* * *

– Лэнгдон… – Кора сглотнула. Даже от мысли становилось как-то зябко. – Он набирал детей для экспериментов?

– Да. Я был одним из самых старших. Многие были куда младше. И не всем из них везло получить высокие баллы на Истязаниях.

– Истязания?

– Это что-то вроде тестов, которые проходили все после Белой комнаты.

– А Пол? Охранник. Пол Браун? – подал голос Кристофер.

– Четвертый убитый? – моргнула Кора, только теперь осознав, кому принадлежало имя.

– Все так. Охранник. Он долгое время был в Питомнике, пока тот не опустел. Как самый лояльный попал и в лабораторию. Дубиной хлестал так, что мы внутренностями блевали. А руки выламывал – только слушай, как кости щелкают.

Кора сглотнула, сжимая в пальцах юбку. Теперь она не могла сочувствовать убитому в полной мере.

– Правда, потом его турнули. Попортил кирпич.

– За порчу кирпича? – удивился Кристофер.

– Материалы дорого доставались. Так что да. Но ему все равно оплачивали молчание.

– Стой! Кирпич? Материалы? Ты о чем?

– О нас.

– Не понимаю, – глухо отозвалась Кора. – Расскажи все, что можешь. Все, что было после Белой комнаты.

26. Кирпичи

Было время, когда Гилберт Хантмэн закончился. Его съела яркая вспышка, и он перестал существовать. Но Аконитом он еще не стал. Он просто был.

Он появился в белых стенах комнаты, в которой впервые осознал себя. Он лежал и просто был кем-то. Этого кого-то, конечно, пристегнули ремнями, лишив движения, в рот вставили кляп, голову зафиксировали, чтобы глаза смотрели на висящий неровный потолок, он был прозрачным и медленно затухал.

Это было первое воспоминание. Потом вдруг пришла чужая мысль, но тут же забылась, а сознание уплыло во мрак. Он заснул, чтобы увидеть, то, что навсегда останется в нем, что он будет трепетно оберегать и не поделится с остальными. Рыжая девочка, которая пьет из чашки с пионом, и ее кожа усыпана веснушками, а в ее ореховых глазах отражалось все, кем он когда-то был. Но кем?

Уже не Гилберт.

Еще не Аконит.

Его называли, как других, – кирпич.

– Вами мы построим светлое будущее, – повторяли люди в белых халатах, убеждая то ли их, то ли самих себя.

Гораздо позже, когда он уже стал Аконитом, но еще не вернул Гилберта, он понял всю иронию: они находились в лаборатории, которая обосновалась в здании старого кирпичного завода. И в документациях указывался каждый прибывший ребенок. Как партия кирпичей. В тот момент Аконит осознал всю дикость прежнего положения, но в прошлом для него было само собой разумеющимся, что он кирпич.

Тогда Кирпич считал, что он обычный, и все, что с ним происходит, – нормально. Даже отсутствие конечности не воспринималось как лишение. Кирпич думал, что абсолютно все кирпичи одноногие, и только люди в белом имеют привилегию в устойчивом вертикальном положении.

Но потом Кирпич увидел других кирпичей – бледных детей с одинаково светлыми волосами и пустыми, выцветшими радужками глаз. У всех было по две ноги. Только ему приходилось балансировать на одной и прыгать.

Когда кирпичей собрали впервые, их построили в шеренгу, где человек в белом сказал им, кто они:

– Вы кирпичи! Вы части великой цели, – говорил он.

И кирпичи верили. Потому что у