Карина Демина - Серые земли-2 (СИ)

— Если бы ты знал… — она вздохнула, зная, что грудь ее от этого вздоха поднялась.

Коснулась шеи.

И ленты на ней.

Облизала губы.

— Ах, если бы ты знал, до чего мне тошно жить вот так…

— Как?

Он смотрел.

Глупый умненький мальчик… а говорили, что талантлив… безумно талантлив… может быть, и вовсе гениален… Эмилия верила.

Невестою гения быть приятно.

— Убивая, — ее ресницы дрожали. Она знала, что и в этот момент выглядит до невозможности притягательно, пусть и злословит Генриетта, что сия притягательность — есть естественное свойство нынешнего Эмилии состояния. — Или ты думаешь, что мне приятно питаться… чужой плотью?

Сладкой.

Мягкой… сочной… и действительно живой, потому как умирая, люди теряли всякий вкус. Тот улан прожил долго. И в конце уже не обзывался, скулил только…

Эмилия сглотнула.

Рот ее наполнился слюной. Не сейчас…

Зигфрид смотрит. Склонил голову на бок… с интересом? А руку в руке держит, баюкает.

— Поранился вот, — сказал он. — Там… — Мне так жаль…

Поранился.

Когда? Эмилия не чуяла крови прежде, но сейчас вот… тягучий, густой аромат. Вино? Матушка говорит, что вино помогает ей забыться… глупая женщина, к чему забывать? Напротив, только память и позволяет Эмилии чувствовать себя живой.

Быть живой.

Память и кровь.

— Извини, тебе, должно быть, неприятно, — Зигфрид вытащил из кармана платок, накинул на рану. И Эмилия едва не зарычала от злости. Сейчас запах исчезнет, или изменится. — Заживет… на мне все быстро заживает.

Он возился, то так, то этак, пытаясь сладить с платком одной рукой. Гений? Беспечный мальчишка… каким был, таким и остался. Где‑то его было даже жаль.

Немного.

— Я помогу, — Эмилия заставила себя улыбнуться. Она знала, что улыбка эта мила, даром что ли она столько перед зеркалом тренировалась?

И зубы не видны.

— Позволь мне… — она двигалась медленно, осторожно, притворяясь собою прежней, бестолковой девочкой, которая и вправду верила, что любовь способно преодолеть все.

— Спасибо, — Зигфрид вытянул руку.

Запах манил.

И сам вид раны… длинная царапина пересекла ладонь, кровь уже запеклась по краям ее, но и царапина, и ладонь выглядели так… аппетитно.

Эмилия сглотнула.

У нее будет лишь один шанс… и надо воспользоваться.

Успеть, пока не появились остальные, а то вновь не достанется ни кусочка нормального мяса…

Она коснулась ладони, упоительно горячей и живой. Платочек подняла. А ведь это ее… Эмилия помнит… тот бал, и танец, и платок, который она обронила, надеясь, что Зигфрид подымет, вернет… поднял, но не вернул.

Оставил залогом любви.

Кровавая любовь у них получилась.

— Мне так жаль, — сказала она почти искренне, и дотянулась до его лица, провела ногтями по щеке… — Если бы ты знал, как мне жаль…

Ладонь она положила на грудь, на камзол его, сшитый, как и собственное ее платье, по моде давным — давно забытых дней. Мягкая ткань. Жесткое шитье. И сердце стучит.

Живое.

Сердце ей никогда не доставалось. Разве что в тот раз… и быть может, именно это обозлило отца? Он привык забирать лучшие куски, а Генриетта печень жаловала, говорила, что вкус у нее особенный.

Печень и Эмилии понравилась.

— Мне тоже жаль, — сказал Зигфрид.

А в следующее мгновенье рука его вцепилась в лицо Эмилиы.

Она хотела стряхнуть, в конце концов, что такое человеческая рука? Хрупкие косточки, мягкое мясо… и вывернулась бы, у кого‑нибудь другого вывернулась бы всенепременно, пусть и попортив бы лицо.

Зигфрид держал крепко.

И руку сжимал.

Пальцы его, невыносимо горячие, пробивали и кожу, и кость. А голос гремел. Слова заклятья, что звон колокольный… оглушающий, ослепляющий… Эмилия выла.

Скулила.

Она не хотела умирать. Ей ведь обещали вечную жизнь. И вечную молодость… обманули…

— Прости, — повторил Зигфрид, разжимая руку.

Иссохшее тело верлиоки некоторое время стояло, а после рассыпалось прахом. Только череп с остатками волос покатился к лестнице.

— Всегда была доверчивой дурочкой, — произнесла Генриетта, толкнув череп ногой. — За что и поплатилась.

Эта была опасней прочих.

И выглядела почти человеком, Зигфрид давно понял, что, чем больше нежить на человека похожа, тем она сильней.

— Убьешь? — Генриетта не делала попыток приблизиться.

И кровь чуяла, и запах этот дразнил, но не настолько, чтобы заставить ее потерять осторожность.

— Убью, — признался Зигфрид.

— Зачем?

— Ты нежить.

— Возможно, — она склонила голову и улыбнулась, показывая острые треугольные зубы. — Но и тебя сложно назвать в полной мере человеком…

Зигфрид скрестил руки на груди.

Чужая воля оплетала, он чувствовал сеть ее, пока непрочную, такую разорвешь не то, что словом — взглядом. Но если оставить, то сеть отяжелеет, окутает паучьим коконом…

— Прекрати, — он взмахнул рукой, и вторая верлиока отшатнулась, зашипела. — Я не чувствителен к вашим штучкам…

— Жаль. Сегодня какой‑то не наш день… то гости чужие, которых трогать нельзя, то некроманты… не дом — двор проходной.

Она улыбнулась, подражая себе самой, которую помнила тихою скромною девицей. Впрочем, та девица исчезла давным — давно, сменившись существом куда более рациональным.

— Уходи, некромант, — то, что некогда было Генриеттой, чувствовало чужую силу.

Сила внушала ей уважение, заставляла отступить, смиряясь с тем, что нонешняя добыча не по силам приходится.

— Уходи и оставь все, как есть…

— Не могу.

Зигфрид поднял руку, заголил запястье и, полоснув по ним ножом, — верлиока ножей не любила, особенно таких вот, заговоренных, созданных из болотного живого железа — сказал:

— Аз есмъ… и имя мое…

Она хотела уйти.

Спрятаться.

В доме подвалы. Множество подвалов и мест тайных, в которых можно укрыться, но не смела отвести взгляда от рассеченного запястья, от крови, которая лилась на пол.

Темной струей.

Горячей.

И голос некроманта окружал, окутывал, уже ее лишая, что воли, что желания жить… и когда нож, тот самый, из болотного железа и древней крови, перерезал горло, верлиока лишь вздохнула.

Смерть ее была легкой.

Впрочем, истинная смерть случилась уже давно.

Зигфрид переступил через второе тело. Он знал, что его ждут. И не собирался ожидания обманывать.

За окном звенело.

Громыхало.

А после наступила тишина, и как‑то резко, оттого и насторожила она Себастьяна.