Алина Борисова - Вампиры девичьих грез

Я судорожно развернулась к нему лицом, но было поздно — он заметил.

— Что это, Лара? — потрясенно выдохнул он.

— Ничего, — нервно отрезала я, пытаясь попасть в рукава блузки дрожащими руками.

— Ничего?! — он в два шага преодолел разделяющее нас пространство и, схватив меня за плечи, развернул к себе спиной, попутно отбрасывая прочь мою так и не надетую блузку. И замер — потрясенный, шокированный, не находящий ни слов, ни даже мыслей, которые можно было бы этими словами выразить. А я стояла перед ним обреченно, беспомощно, и щеки мои горели от непереносимого стыда из-за того, что он узнал мою самую постыдную, самую гнусную тайну. Он думал, что я человек, а со мной, оказывается, можно — вот так…

— Кто. Это. Сделал? — наконец сумел выдавить Петька.

— Тебе оно зачем, Петь? — очень тихо поинтересовалась я. — Думаешь, узнаешь, и станет легче? Ну, вот я знаю. Только что-то мне не легче, уж ты поверь…

— Легче?! Да ты о чем?! Да за такое убивать… Ладно, мы не он, но в суд-то подать надо обязательно! Тот, кто это сделал — он же не человек, он же выродок, ему не место среди людей!

— Правда? — у меня начиналась истерика. Я сложилась от смеха, упав на корточки возле кровати, слезы при этом лились потоком. — Не человек? Ну надо же! Да правда? А ты, значит, в суд? Подашь? На него? Или на меня? Только знаешь? Чем кончится суд? Знаешь? Меня убьют! Потому, что это я. Не человек. А ему — можно! Можно!

— Лара, Лара, что ты, — Петька упал на колени возле меня, обнял, прижал к себе. Начал укачивать, утешая, целуя меня в волосы, гладя плечи. — Тише, моя девочка, тише. Не надо, не плачь. Ты мне потом все расскажешь. Успокоишься — и расскажешь. Не плачь. Я люблю тебя. Я с тобой. Все будет хорошо, родная моя, все будет хорошо.

Он целовал. Волосы, плечи, шею. Потом его губы скользнули ниже, и я почувствовала, что он целует мои шрамы. Медленно-медленно скользит губами, целуя каждый миллиметр изуродованной кожи. А потом уже я его целовала, и снова он меня, и вот мы уже на кровати, и одежды на нас становится все меньше, и даже когда его руки потянули вниз мои трусики, я его не остановила. Мне хотелось быть с ним. Мне хотелось, чтобы он был во мне. Но вот хотела ли я его? Было не важно. Он целовал. Все шрамы на моей попе, и все места, где не было шрамов. Целовал и ласкал мою грудь, и вновь возвращался к губам. Я отвечала на его поцелуи и целовала сама, лаская его волосы, плечи, спину… И когда он раздвинул мне ноги и встал между ними на колени, я была готова. Я ждала его. И вот он потянул вниз уже собственные трусы… И я увидела ЭТО, и поняла, что меня сейчас вырвет. Потому, что мгновенно вспомнила другое «достоинство», перенесясь мысленно в Новогоднюю ночь, в больницу. Вновь как вживую увидела все это бесконечное, немыслимое непотребство. И даже вспомнила тот омерзительный запах — пота, спермы и крови.

— Нет, — выдавила, отодвигаясь, — нет. Я не могу, не могу!

Петька потерянно уселся на попу, возвращая трусы на место:

— Да ты что, Ларка, я ж не настаиваю… Я думал, что ты хочешь… Что ты готова…

— Нет, нет, нет, — я снова рыдала, сжавшись в комочек и дрожа мелкой дрожью.

— Лара, Ларочка, не надо, не плачь, — Петька осторожно полз ко мне, волоча за собой край одеяла. Очень аккуратно накрыл меня всю и обнял — только поверх.

— Тебя… еще и изнасиловали? — очень тихо спросил через какое-то время. — Это… в Новый год, когда ты не пришла, а я, дурак, еще и наврал?.. А тебя искать надо было. Спасать.

— Нет, Петька, меня не насиловали. Просто заставили… смотреть, как имеют других. И это было так мерзко, так отвратительно… Ты прости, я… не из-за тебя, просто вспомнилось сразу, и… Не могу! Не могу об этом, правда… А себя не вини, ты все правильно тогда сделал, хоть родители не дергались. А это все еще до того было. До того, как я позвонила… И меня бы довезли. Только я убежала. Гадостей наговорила и убежала. А потом заблудилась. Пьяная была. Вот и гуляла. Где-то, с кем-то. Ни одного лица не помню, одни фейерверки…

— Пьяная? — не поверил Петька. — Ты? Ты ж не пьешь.

— Да? — взвилась я. — А кого-то это волнует?! Меня, что же, спрашивают?! А еще я не люблю смотреть, как баб в грубой форме трахают! А еще мне не нравится, когда мне отцовским ремнем кожу на спине рассекают! Когда родителей доводят до состояния привидений! Когда убить обещают за малейший чих! Изнасиловали! Да лучше б меня изнасиловали! Только я ж не нужна! У меня же кровь проклятая! Ее же — только в землю! Только в землю! До последней капли! Ее же даже людям другим нельзя переливать, а то вдруг заражу! — захлебнувшись, наконец, собственными слезами, я замолкла, и только рыдала, рыдала, рыдала. Петька лежал рядом и обнимал через одеяло, но больше уже ни о чем не спрашивал. Видно, просто боялся.

На следующий день на лыжах мы не поехали. И на санках, и на коньках. Просто бродили, подавленные и тихие, по бесконечным дорожкам, и все больше молчали. Петька держал меня за руку, время от времени поднимал на меня взгляд, и вновь отводил глаза. Думаю, я знала, о чем он хотел спросить. Кто? Кто все это сделал со мной, и помешал ему насладиться любимой девушкой, и этим сказочным отдыхом? А что я могла ответить? Петька жил в мире благородных и добрых вампиров, благодетелей человечества. Зачем разрушать эту сказку? Чтоб он мучился, вот так же, как я? Сегодня я понимала куратора, сказавшего мне при первой встрече: хорошо, когда таких, как ты, большинство. А когда ты одна… Да и убьет, если стану про него гадости рассказывать. Он ведь правда не пошутил.

— Ты меня теперь презираешь? — спросила Петьку. — Жалеешь, что пригласил?

— Да ты что, Лариска, как ты подумать могла? — возмутился Петерс. — Я просто не хочу особо расспрашивать, вижу, как ты переживаешь. Не хочу, чтоб ты опять плакала… Думаю, как помочь. Я так понял, в суд ты на него подавать боишься?

— Смерти моей хочешь? — печально интересуюсь.

— То есть человек он влиятельный… Слушай, а может нам с Кирюхой поговорить? Ну, без подробностей. У него отец знаешь кто? Там и положение, и связи…

— Нет, Петька, спасибо. Не надо ничего. Не поможет Кирюха. Надо просто как-то жить. Дальше.

— Погоди, а твой вампир, — не сдавался Петька.

— Что? — думала, сердце остановится.

— Ну, куратор ваш, Анхен. Он же к тебе вроде неплохо относится, ты сама рассказывала. Может, его попросить, чтоб он разобрался? Против вампира никто не пойдет, по-любому. Ты ведь понимаешь, такое нельзя прощать, иначе это не кончится. Не ты, так другой кто пострадает, — Петька горел праведным желанием не то помочь мне, не то отомстить за меня, в общем, что-то сделать. И не замечал, что у меня вот-вот опять начнется та самая истерика, которой он так боялся.