Поворот: «Низины» начинаются со смерти (ЛП) - Харрисон Ким

Крупный мужчина устало сел.

— Заткнись, Фил, — сказал он и протянул широкую ладонь через пустую раскладушку. — Я Томас. Преподаю математику и историю в четвёртом классе.

Даниэль пожал руку, ценя крепость хвата.

— Даниэль. Я… — слова запнулись. Признаться, что он генетик, он не мог. — Сейчас — никто, — решил он и дождался сочувственного кивка от Томаса и «А то!» — от Фила.

Он дал пакету соскользнуть на койку, а потом сел, оценивая навес ещё больше. Звук детской игры в «ковбоев и индейцев» на трибунах странно сочетался с всхлипывающим где-то рядом мужчиной, и Даниэль быстро отвёл взгляд. Томас вернулся к газете, Фил — к кедам. У Даниэля заурчало в животе.

— Я обед пропустил? — спросил он.

Не отрываясь от чтения, Томас ответил:

— Нет. Кормят три раза в день. Сначала женщины и дети, потом мужчины.

— Нас ведут на кухни, — пояснил Фил, защёлкнув маркер и засунув его между матрасом и рамой. — Старайся не выглядеть больным. Тогда выцепляют всех, у кого проявляются симптомы. Если будешь держаться у своей койки — когда мы вернёмся, тебя уже не будет.

— Так что советуем идти, даже если не голоден, — сказал Томас и медленно перевернул страницу.

Фил подвинулся к краю своей раскладушки:

— Душ у женщин — рядом с их сектором, у мужчин — в другом. И не растаскивай свой набор от Красного Креста слишком быстро. Новый не дадут. Я пробовал. — Он потянулся, от чего стал казаться ещё худее. — У меня есть три таких набора, если что нужно. Их оставляют, когда кого-нибудь забирают. Бритв у меня на пару недель.

— Фил, — утомлённо протянул Томас, снова спрятавшись за газетой, встряхнул её так, что за ней почти не было видно лица. — Закрой рот.

Но Фил склонился через узкий проход и шёпотом добавил:

— У Тома вчера умерли жена и маленькая дочка.

Газета, за которой прятался Томас, дрогнула.

— Фил, клянусь, я сейчас перейду и вырву у тебя язык. Заткнись к чертям.

Сделавшись мрачным, Фил откинулся назад и замолчал, уставившись в голубой тент.

— Сочувствую вашей утрате, — сказал Даниэль, снимая обувь, и побледнел, увидев под кроватью чужие туфли.

Томас вздохнул. Газета опустилась, и он посмотрел в сторону мальчишек, которые уже запускали из-под трибун самолётики из бальзы.

— Сын у меня жив. Его койка рядом с моей сестрой и двумя мальчиками. Похоже, он делает вид, что это просто ночёвка, и мир не провалился в ад.

— Мне очень жаль, — сказал Даниэль; чувство вины густело, а обед, как сказал Томас, ещё только предстоял. Женщины и дети едят первыми, мужчины — после. Каким ещё мог быть человек, если бы не сделал ничего?

— Я бы поспорил на что угодно, что ваш сын не любит помидоры, — осторожно произнёс он, когда та мысль, что они умерли от пиццы, сама вырвалась наружу.

Томас усмехнулся — в этом звуке смешались горечь родителя и гордость:

— Терпеть их не может. Сколько раз жена не пыталась подкупить его или заставить попробовать — он стоял на своём. Ей-то нравились сэндвичи с томатами. Чуток соли, чуть перца… Я на стороне сына. Эта слизь.

Но затем выражение его лицевой боли сменилось на недоумение, потом — на злость. Он медленно сел, аккуратно положив газету к изножью:

— Что вы хотите этим сказать?

Даниэль опустил взгляд, разрываясь между тем, чтобы сказать правду и спасти здесь хоть несколько жизней, или промолчать в надежде выбраться отсюда и донести её до более широкой аудитории. Первое спасло бы жизни немедленно, но стоило полиции понять, что он говорит, — его заткнут, и истина умрёт в стенах стадиона «Чикаго».

— С чего вы взяли, что мой сын и я не любим помидоры? — повторил Томас, сжимая широкие ладони.

Но, увидев горе мужчины, Даниэль понял: выбора нет. Власти могут в любой момент осознать, что ошиблись, и увести его. Он сделает, что сможет.

Склонив голову, Даниэль подался вперёд и прошептал:

— Чума переносится помидорами.

— Да ну! — Фил плюхнулся рядом с Даниэлем на его койку.

— Вирус, который убивает людей, и его переносит растение? — с удивлением переспросил Томас, и тут же выражение его стало пустым, а в глазах метнулась паника — он, вероятно, мысленно пробежал своё меню и меню семьи за последние дни. Взгляд резко вернулся к Даниэлю, стал жёстким: — И почему мы слышим об этом впервые?

Фил придвинулся ближе, тяжёлое дыхание дохнуло на Даниэля:

— Это Советы?

— Нет, — сказал Томас, косясь на газету. — У них дела ещё хуже, чем у нас. — Но вдруг застыл; тёмные глаза сузились, встретившись с глазами Даниэля. — Ты, — сказал он обвиняющим тоном. — Я тебя видел. Да. Пару дней назад.

Даниэль поднял умоляющую руку; пульс участился:

— Я пытаюсь это исправить, но, пока я здесь, я ничего не могу. Мне нужно выбраться — иначе правда умрёт вместе со мной.

— Тебе нельзя уходить, — сказал Фил, пока Томас буравил Даниэля взглядом. — Отсюда выходят только мёртвые.

— Ты из той компании на Западном побережье, где был пожар, верно? — сказал Томас, и Даниэль вскочил, дёрнувшись, когда натолкнулся на третьего мужчину, подошедшего послушать. — Доктор Платс… — Томас трижды щёлкнул пальцами, вспоминая. — Нет, Планк. Доктор Планк, — ткнул он в него. — Я видел тебя по телевизору. Тебя разыскивают за убийство начальника. — Глаза сузились. — Ты что-то выпустил наружу, да?

— Нет. Это не так, — Даниэль обошёл свою койку, но людей становилось больше; они подходили — злые от утрат и отчаяния. — Я могу это остановить, но мне нужно выйти отсюда.

— Моя Эми умерла из-за тебя! — выкрикнул усталый, раскрасневшийся мужчина. Его удерживал подросток, в глазах которого уже жила мудрость старика.

— Нет. Вы выслушаете меня? — сказал Даниэль и споткнулся, когда кто-то толкнул его. В тесноте он замахал руками, опускаясь на одно колено. Чья-то нога ударила в живот — дыхание перехватило. Глаза заслезились, он свернулся клубком, когда по нему пришлись ещё пинки.

— Я пытаюсь помочь, — прохрипел он, думая, что, возможно, люди и вправду заслужили вымереть, раз не могут пробиться сквозь горе и боль к надежде за их пределом. Но именно поэтому, наверное, власти и не боялись, что он заговорит: заговорит — умрёт только быстрее. Дурак я был думать иначе.

— Отстаньте! — крикнул кто-то. — Мэтью, я сказал — отстань!

Это был Томас, и Даниэль сквозь пелену взглянул вверх на учителя, стоявшего над ним.

— Я тут король этого лагеря смерти, и при мне никто никого линчевать не будет, — сказал он, и скорбь проступила новыми глубокими морщинами у глаз. — Слышали? Разойдитесь, пока сюда не пришли и не увидели, что у Мэтью сыпь, — тогда его уведут. Давайте, назад!

Они отступили, бормоча угрозы и обещания, и Даниэль замешкался, когда Томас протянул ему руку, помогая подняться.

— Это из-за него мои дети умерли! — кричал человек с высыпанием, со слезами на глазах. — Из-за него! — Дрожащим пальцем он ткнул в Даниэля и Томаса. — И ты, Томас, недостаточно крупный, чтобы меня остановить. Я доберусь до него. До вас обоих доберусь!

Фил уже снова поставил свою раскладушку, смял постель и скинул её к ножке. Даниэль, нервничая, сел. У Мэтью была сыпь. Он не успеет «добраться» ни до него, ни до Томаса — к утру присоединится к своей семье, мёртвый.

— Прости, — прошептал Даниэль, смахивая грязь с брюк. Бок ныл, он прижал его рукой. — Это не должно было быть смертельным. Оно вообще не должно было размножаться вне лаборатории. В этом и была его «красота»: оно не могло убивать. Я так его и спроектировал.

— Тогда почему мы умираем? — спросил Томас. Даниэль молча покачал головой, прощупывая рёбра и подозревая, что одно сломано. Триск бы не солгала ему. Пальцы Даниэля сжались, и он заставил их разжаться. Другие, вроде Кэла, — солгали бы ему, да.

— Я тебя убью! Я убью тебя и всех в твоей компании! — заорал Мэтью; его удерживали трое, и по их виду казалось, что они бы с удовольствием отпустили.

Томас усмехнулся и сел напротив Даниэля — колени почти соприкасались в тесноте.