Король в Чёрном - Валентина Зайцева

как своей. Меня до сих пор преследуют сны: палящее солнце, песок, который впивается в свежие раны на спине. Эти воспоминания будят меня по ночам. Всё, что они мне принесли — боль и страдания, которые длились, наверное, тысячи лет, пока я был их «любимым сыном», — навсегда привязало меня к ним. Я всегда буду принадлежать им.

Нина — нет.

Нина принадлежала только себе.

Свободная от слияния потоков, что невидимо кружились в этом умирающем мире, она могла видеть и судить всё так, как сама выбирала. Она не преклоняла колени передо мной как перед королём лишь потому, что меня так провозгласили. Она не склонялась перед приговором Владыки Каела о казни лишь потому, что Древние сочли его праведным.

Нина всегда принадлежала только себе — и жила, и умерла она именно так. Именно эту внутреннюю свободу я в ней так ценил. Она была для меня как тихое озеро, в котором я мог найти покой посреди огненного хаоса моего разума. Потому что на неё нельзя было повлиять. Никакие силы — ни судьба, ни принуждение — не могли ею управлять.

Пусть Древние будут прокляты в своей тюрьме, пока этот мир не перестанет существовать.

Ибо я любил её.

Я возжелал её, когда увидел, как она, сброшенная в лесу с лошади, поднялась и встретила все обрушившиеся на неё невзгоды с гордо поднятой головой.

Я обожал её, когда в ответ на мою страсть она отвечала мне одним лишь презрением.

Я жаждал её, когда в её глазах читался и страх, и влечение ко мне.

А когда она проявила ко мне сострадание — я был полностью очарован.

Но когда я впервые увидел её — во сне, когда она потянулась коснуться моей маски, пока я лежал в своём склепе, — моё сердце уже принадлежало ей.

Могла ли ты почувствовать то же самое?

Я никогда не узнаю этого. Ибо теперь она лежит мёртвой.

Такая трата. Какой позор, что я уничтожу до последнего каждого из этих предателей за этот лживый акт варварства.

Я любил Нину. Я не был бессердечным, бездушным монстром, каким многие меня считали. Им было проще так думать, и зачастую я находил убежище в их осуждении. Да, я был зверем. Я был уродом, горгульей, исчадием ада. Ничтожным тираном, чьи грехи прокляли эту вселенную на судьбу худшую, чем смерть.

Неужели поэтому Владыка Каел убил Нину? Чтобы забрать у меня то, что я украл у воина столько лет назад? Как Владыка Каел мог узнать слова, которые я не произносил даже самому себе до этого самого момента? Как он мог разгадать истину, что теперь крутилась, словно кинжал, в моём животе?

Здесь замешано нечто большее.

Я поднял Нину на руки. Безжизненная и обмякшая, она была не более чем плотью и костями. Я отнесу её обратно к Древним. Ибо раз уж они сочли нужным направить её на этот путь, я позабочусь о том, чтобы они сохранили доказательство своей работы.

Секрет мотивов Владыки Каела вращался вокруг Сайласа. Не столько из-за его участия в разработке этой схемы, но из-за его согласия. Если Жрец с кровоточащим сердцем осудил это бедное дитя на смерть, это означало, что он считал это каким-то великим делом. Или, по крайней мере, видимостью такового.

Неужели Владыка Каел был настолько глуп, что думал, будто в сердце девушки бьётся какая-то великая тайна, способная разрушить этот мир? Разве он не видел её такой, какой она была?

Она была безобидной.

Глава 31

Сайлас

Я почувствовал приближение тёмного присутствия за мгновение до того, как оно материализовалось в стенах Святилища. Я знал — великий Король во Тьме уже переступил порог Собора. Склонив голову в молитве, он продолжал стоять на коленях у самого края Источника Вечных, того великого и светящегося озера крови, что было источником нашей силы и самой жизни. Сегодня я не обращался к алтарю с мольбами. Мне хотелось надеяться, что Вечные услышат мои слова громче и яснее, если я буду взывать к ним прямо у их темницы.

Если Самир пришёл сюда, значит, дело было завершено.

«Прости нас, дитя», — мысленно умолял я её душу, где бы она теперь ни находилась. Я надеялся, что она пересекла барьер и обрела собственный мир загробной жизни.

Шаги за моей спиной заставили меня подняться с колен. Обернувшись, я застыл на месте. На верхней площадке лестницы, ведущей к помосту, стоял Самир. Он был не один. В руках он нёс безжизненное тело юной девушки. Прошло уже несколько часов с тех пор, как Владыка Каел отправился завершить то, на что был обречён с самого момента, когда Нину отвергли сами Вечные. И вот теперь Самир принёс её сюда, чтобы похоронить так, словно она была одной из нас.

— Оставь нас, — голос Самира был невозможно прочесть.

— Мой повелитель… — я склонил голову в почтительном поклоне.

— Иди к своей жене. Ибо с наступлением завтрашнего дня этот мир придёт к концу.

Я резко поднял взгляд, глаза широко распахнулись.

— Вы не можете быть серьёзны, мой господин.

Самир жестоко рассмеялся и осторожно положил тело девушки на алтарь в центре помоста.

— Скажи мне, друг мой, избранный Верховный Жрец Вечных, какое ложное видение посетило Оракула, что направило вас всех на этот путь самоуничтожения?

Я стиснул зубы. Конечно же, чернокнижник пришёл к столь верному выводу. Разум Самира, хоть и был сломлен, всё ещё оставался острее и куда более проницательным, чем у любого другого.

— Что сказала тебе Лириена? — повторил Самир, обходя алтарь, чтобы встать лицом к лицу со мной. — Она сказала тебе, что я намерен уничтожить этот мир? — Его терпение лопнуло. — Наш мир и так уже умирает, глупец! Я всего лишь пытался спасти его!

— Спасти его как, Владыка Самир? Перестроив его по своему образу и подобию?

Самир взревел от ярости, и в следующее мгновение я оказался на земле. Металлический кулак обрушился на меня с такой силой. Лицо вспыхнуло болью, но я не обратил на это внимания.

— Как ты смеешь! По крайней мере, я не стою в стороне и не сплю в своём склепе до скончания веков, подобно остальным! Но это не то, о чём я тебя спрашивал. Там, на помосте, лежит душа, чьё сердце не заслуживало того, чтобы вспыхнуть пламенем в её груди. Нина мертва. Я требую, чтобы ты объяснил мне —