Курсантка - Василиса Мельницкая

— Я, по-твоему, шучу? Да, вы спасали ребенка. И ты молодец. Не растерялась, справилась. Я на твоей стороне. Но закон не на твоей стороне! Люди боятся сильных эсперов. И тебя будут бояться сильнее, чем Разумовского. Нужно объяснять, почему?

Александр Иванович выговаривал мне, сворачивая пространство в Исподе. И ответа не ждал. Да и я не стремилась к диалогу. По всему выходило, что моя дальнейшая судьба зависит исключительно от князя Разумовского. А Александра Ивановича было откровенно жаль.

Из Испода мы вышли в библиотеку — небольшую, но уютную. Из окна второго этажа просматривался то ли сад, то ли лес, за деревьями блестела гладь пруда или озера.

— Подмосковная дача императора. Он тут рыбу ловит, — соизволил объяснить Александр Иванович.

— Наконец-то! — В библиотеку быстрым шагом вошел Разумовский.

Он взглянул на меня, и брови его взметнулись. Я крепче прижала к себе Карамельку.

— Как ребенок? Все живы? — спросил Разумовский, обращаясь к Александру Ивановичу.

А я даже не поинтересовалась здоровьем Любы. Была уверена, что с ней все в порядке?

— Наши — все, — ответил Александр Иванович. — Девочка в столице, ею занимаются лучшие врачи. Состояние тяжелое, но стабильное. Жить будет. Сергей…

— Не сейчас, Саша, — остановил его Разумовский. — Яра пока останется у меня. Я приду на завтрашнее совещание, там все и обсудим.

Саша? Я не предполагала, что они в таких отношениях. Впрочем… Может, они учились вместе?

— Я в порядке, Александр Иванович, — произнесла я. — И ребятам передайте, что я в порядке.

Губы Разумовского тронула кривая усмешка. Александр Иванович коротко кивнул и исчез в Исподе.

— Мда… — Разумовский развернулся ко мне. — Иди за мной… красавица.

Он снял с себя куртку — легкую ветровку — и набросил ее мне на плечи. Карамелька вела себя спокойно. Вроде бы даже обрадовалась старому знакомому. Означает ли это, что мне ничего не угрожает?

Насколько я поняла, находились мы в обычной усадьбе. Или в необычной, учитывая, что она принадлежала императору. Меня повели полутемным коридором, предназначавшимся для слуг, и по дороге мы никого не встретили.

— Это моя комната, — сказал Разумовский, открывая передо мной дверь. — Здесь тебя никто не побеспокоит. И химере не придется прятаться.

Навстречу нам из-под стола выскочило существо, очень похожее на собаку. Вылитый бигль, но со сложенными на спине крыльями, как у Карамельки. Химера Разумовского.

— Тоби, принимай гостей. Яра, да отпусти ты свою Карамельку. Они же познакомиться хотят. Тебе никто не говорил, что химеры дружат?

— Да… — отозвалась я. — Говорили. Карамелька с Саней хорошо ладят.

Это какой-то сюр. Разве я здесь не для того, чтобы умолять Разумовского о помиловании? Я ждала чего угодно — выговора, жестких условий, шантажа. Но никак не того, что наши химеры будут скакать по гостиной, а Разумовский с умилением наблюдать, как они резвятся.

— Ах, да, — спохватился он, будто услышав мои мысли. — Ванная комната в твоем распоряжении. Насчет чистой одежды я распоряжусь. Химеру покормят, пока ты моешься.

Теперь я точно знала, что никто в мою голову не лезет. Но почему он так добр? Или это уловка? Ведь условия можно выдвинуть и позже.

— О чем задумалась? — поинтересовался Разумовский. — Справишься сама? А то могу и спинку потереть.

Он шутил. Пусть неуклюже, но шутил. Во всяком случае, я чувствовала его ровные эмоции, без желания навредить мне.

— Вы как баба Яга из сказки, — ответила я. — Та часть, где доброго молодца в баню посылают, помыться и попариться. После еще вкусно накормят. Чтобы потом зажарить и съесть.

— Ну, ты не добрый молодец, да и я не баба Яга. Если хочешь представлять меня чудовищем, то пусть я буду драконом, укравшем принцессу. И тебе спокойнее, и мне не так обидно.

Серьезно? Я с удивлением на него посмотрела.

— И зачем дракону… принцесса, Сергей Львович?

— Да кто их поймет, этих драконов, — ответил он не без сарказма. — Ты иди, Яра, иди. Ни за что не поверю, что тебе не хочется помыться. Избавиться от той грязи не получится, но будет немного легче. И не бойся, твоей невинности ничего не угрожает.

Отчего-то стало стыдно, хотя ни о чем подобном я не думала.

— Если Карамельку накормят, может, и меня тоже? — спросила я. — Вам, наверняка, не понравится, если я хлопнусь в голодный обморок.

После чего, не дожидаясь ответа, отправилась в указанном направлении. Не знаю, чего добивается Разумовский, но я не растекусь перед ним лужицей из-за того, что меня чуточку пожалели.

Глава 52

Когда я вышла из ванной комнаты, Разумовского нигде не было. В спальне, на узкой кровати, лежала стопка одежды. Белье, мягкие домашние брюки и рубашка. Все женское и новое, с несрезанными бирками. Князь ограбил любовницу? Если жены у него еще нет, навряд ли он… кхм… не предается разврату.

Подумав об этом, я отчего-то разозлилась. Мне предлагают поменять одни чужие шмотки на другие? Из гостиной прибежала обеспокоенная Карамелька, она всегда чутко улавливала смену моего настроения. И Тоби осторожно заглянул в спальню.

Это отрезвило.

«Ох, Яра, прекращай вести себя, как обиженный ребенок», — сказала я себе.

В теплом пушистом халате я чувствовала себя уютно. И беззащитно одновременно. Значит, придется переодеться. Бирки я безжалостно оторвала. Вещи сели идеально. Обуви не нашлось, но в ней необходимости не было. Пол здесь покрывали мягкие ковры с густым ворсом.

Как только я оделась, Тоби подбежал и, схватив зубами штанину, потащил меня в гостиную. Карамелька не возражала. Там, на столе, я нашла тарелки с едой, чайник с горячим чаем, графин с яблочным соком и корзинку с горячей выпечкой. А еще записку от Разумовского.

«Поешь. Меня не будет около получаса».

Видимо, мне его еще и благодарить придется. За горячий душ, за вкусную еду. И, главное, за возможность спокойно поесть. В его присутствии мне кусок в горло не полез бы.

Отчего-то я вспомнила Леню. Вернее, то время, когда я была уверена, что Леня… это Леня. Обычный парень, ровесник, по дурацкой случайности ставший моим двойником. То есть, наоборот, я — его. Мы вместе ели, пили пиво, шутили и смеялись…

Вот зачем он превратился в князя Разумовского⁈

Я знала ответ. Сергей Львович объяснил свои действия, как мог. Но отчего теперь я вдруг испытала сожаление?