Хищное утро (СИ) - Юля Тихая

по-своему волшебным, а теперь — утомительным и безнадёжным.

— Я старалась, Ёши. Никто не скажет, что я не старалась. Перечитай документы. И не надо больше рисунков, хорошо?

Он кивнул медленно. А потом взял лист с портретом, разорвал его на клочки и ссыпал их в ящик для опасных отходов.

liii

Город замер, — или, быть может, мне так казалось, потому что замерло что-то у меня внутри. Стук сердца казался тиканьем бомбы, а пошедший по реке лёд — сдвигом тектонических плит.

Сложно сказать, откуда точно взялась тревога, разлившаяся по венам каплями Тьмы. Быть может, всё дело было в упрямых слухах о будущей войне, что всё ходили по кулуарным разговорам; а, может быть, в том, что ещё одна колдунья проснулась однажды в хищное утро, и в её безумных глазах всем нам казалось теперь будущее.

Подозревала ли я в чём-нибудь Ёши? Будет ложью сказать, что ничего не дрогнула у меня внутри, когда он говорил об «обстоятельствах»; не меньшей ложью будет заявить, будто я не подумала о его возможной связи с убийствами, или о странных исчезновениях, или о подозрительных оговорках. Всё это были совсем не те слова, которые можно было совсем пропустить мимо ушей, и вместе с тем я очень не хотела обо всём этом думать, и голова моя была занята совсем другими тревогами.

Лира уехала в ночь на понедельник, с одним только маленьким чемоданом: поездом до побережья и дальше торговым кораблём Уардов, не предназначенном вовсе для перевозки пассажиров. Мы болтали с ней по зеркалу, и она показывала, как толпятся в трюме массивные бочки мазута; ночевать ей пришлось на диване в кают-компании, что было нарушением техники безопасности, но у Лиры было достаточно денег, чтобы на это закрыли глаза.

Она была бледна и собрана. Спрашивала, кто из младших Бишигов сможет свидетельствовать о душевном нездоровье Родена, — это был её новый план по тому, как уберечь его от экстрадиции.

— Но ведь оракул сказала…

— Мало ли что болтает эта больная бабка? — Лира фыркнула и нервным движением поправила чёлку, которую ей пришлось экстренно отстричь из-за синего глаза на лбу. — Видеть будущее — это ещё не всё, его нужно уметь верно понять. Я сделаю всё, что смогу.

— Я поговорю с Марианой, — пообещала я. — Она самая… ммм… гибкая из тётушек.

Строго говоря, Мариана вовсе не была мне тётей: если смотреть в родословное древо достаточно долго, можно было рассчитать, что она приходится мне племянницей в девятом колене. Мариане было немножко за сорок, она главенствовала над западным филиалом пансиона для душевнобольных, специализировалась на купировании приступов необоснованной агрессии и мастерски управлялась с големами. Я могла бы, конечно, приказать ей сделать как велено, — но это был не тот случай, чтобы портить отношения с младшими родственниками.

— Поздравляю с замужеством, — меланхолично сказала тётушка. Пара големов за её спиной были одеты в медицинские халаты, и даже безволосые головы прикрывали марлевые шапочки. — Справочку? Могу записать на диагностический курс, при должном старании это на год-полтора.

Больше, чем Комиссию по запретной магии, младшие Бишиги не любили только ставить диагнозы. Сочетанные расстройства, встречающиеся практически у всех пациентов, давали запутанные клинические картины и недостаточно данных для дифференциации заболеваний.

По крайней мере, что-то примерно такое они говорили по зеркалам потенциальным клиентам и их взволнованным родственникам.

Понедельник был первым днём, когда на заседании Конклава не обсуждали дело Родена: представитель Волчьей Службы на встречу не явился. Служба подала протест на затягивание сроков рассмотрения дела, этот протест был, разумеется, отклонён общим голосованием, а остаток заседания был посвящён обсуждениям таяния льдов, открытых водных коридоров и прогнозов по миграции рыб, в которых я поучаствовала даже с некоторым удовольствием.

А уже вечером, когда я пересказала Лире про «диагностику», она отказалась от неё с видимым сожалением. Вывозить обвиняемого с острова Маркелава категорически запретил Мигель. А сам Роден продолжал игнорировать сестру.

— Он разбил наше зеркало, — растерянно сказала она. На заднем плане маячили металлические шкафы, а кадр сильно раскачивался: погода была не слишком хорошая. — Наше зеркало! Что, если он знает, что умрёт вместо меня?

Я нахмурилась:

— Как это связано?

Она пожала плечами.

Лира то ожесточалась, сердилась и говорила о том, что судьбы не существует, и странная родственница зазря влезла грязными руками в её жизнь; то, наоборот, преисполнялась странной, испуганной благодарности.

— Ты станешь теперь, получается, оракулом?

— Делать мне больше нечего.

Но в голосе её не звучало уверенности.

Комиссия по запретной магии тем временем окончательно съехала с катушек. В последний день марта к нам пришли снова, и не один мастер Вито, уже по-своему родной и привычный, а целая делегация из шести неприятных людей, натянувших перчатки ещё до ворот. Их с чего-то очень впечатлил сад, по-весеннему грязный и пахнущий гнильём, и они ходили по нему цепочкой, размахивая кристаллами и распыляя над дорожками какую-то зеленоватую жидкость.

Конечно же, они ничего не нашли, только живо заинтересовались полицейскими горгульями, так и стоящими в мастерской. Я позвонила Ставе и нажаловалась на произвол и тиранию.

— Не моя юрисдикция, Бишиг, — сморщила нос та и отключилась.

На фоне кто-то разговаривал на повышенных тонах, и среди реплик было что-то про ересь и колдунов, очевидно больных на голову.

Новой жертвой хищного утра была Магдалина Клардеспри, девятнадцатилетняя студентка университета, стипендиатка Конклава и подающая надежды ритуалистка. Она не была замечена ни в дурных компаниях, ни за какими-то порочащими честь колдуньи занятиями, и даже все её эксперименты были должным родом описаны.

Магдалина пропала девятнадцатого числа. Эта новость быстро облетела колдовские семьи; её искал, кажется, весь город. Я выпустила целый батальон Птичек, а Ёши обратился к лунным и не иначе как гипнозом убедил кого-то из них заглянуть в глаза статуй, чем несказанно меня удивил.

— Ты её знаешь?

Он только покачал головой. Но всё-таки пояснил:

— Моя сестра была немногим старше.

Я кивнула и больше ничего не спрашивала.

Девушку безуспешно искали три дня, а в среду она нашлась сама. Магдалина сидела на крыльце церкви, замотанная в мужскую шинель, в остальном совершенно голая и совершенно безумная. В её глазах поселилась Бездна.

Позже мне рассказали, что на спине девушки, между лопатками, обнаружили выцарапанный отменяющий знак, а под ногтями у бедолаги были грязь и кровь. Увы, Магдалина не могла сказать, ни где она была, ни что с ней произошло; она не говорила вообще ничего, только цитировала Кодекс совершенно чужим, слишком низким для девушки голосом.

— Может быть, хищное утро стало для неё