Израненные альфы - Ленор Роузвуд
И еще гигант с когтистой металлической рукой и в серебряной маске. Должно быть, тот самый альфа-монстр, о котором лепетали те дети на рынке. Тот, кого они называли Рыцарем. Он сидит в стороне от группы, развернувшись к Козиме, наблюдая за ней, как сторожевой пес.
Мои братья тоже здесь. Реви — это ожидаемо. Как будущий наследник престола, он редко покидает территорию дворца, но Чума — это другая история. Он выглядит удивительно непринужденно для того, кто должен разгребать последствия того пиздеца, который привел к этому собранию. Даже Реви уже наполовину набрался сурхиирского вина и громко смеется над чем-то, что только что сказал златовласый альфа.
В этом нет никакого смысла.
Я выслеживал ее целую вечность, как мне казалось, но даже когда я понял, что она направляется в Сурхииру, даже когда наша незакрепленная связь истинных тянула мою душу, как рыболовные крючки, я никогда не ожидал, что она окажется здесь.
В доме моего детства. В сурхиирских шелках, в которых она выглядит так, словно родилась в них; фиолетовые глаза сияют чем-то, чего я не видел слишком долго.
Жизнь.
Не просто выживание, не просто выносливость, а настоящая, блядь, жизнь.
Она в безопасности. Она цела. Ее не пытают в какой-то яме в пустошах и не продают тому, кто больше заплатит, и не происходит ни один из других сценариев, которые сжирали меня заживо.
Но облегчение приходит вперемешку с замешательством, граничащим с паранойей. Как она сюда попала? Почему она с этими альфами? Какую власть они имеют над ней?
Она переходила из рук в руки месяцами. Нет такого сценария, где она была бы здесь добровольно.
Бинты на моей руке зудят под власяницей. Напоминание о каждом дне, когда я не смог освободить ее. Каждый день меч, который ее отец подвесил над ее головой, остается занесенным, готовым упасть.
Меч, о котором она даже не знает.
Меч, о котором я даже не могу, блядь, ей рассказать.
Но я могу вытащить ее отсюда. Разберусь с дальнейшими шагами позже, как только она будет в безопасности и подальше от этого… чем бы, черт возьми, это ни было.
Движение внизу привлекает мое внимание. Моя мать поднимается со своей подушки с грацией, которую возраст только усилил, протягивая руку Козиме. Они уходят вместе, направляясь в сады, и мой пульс учащается.
Это возможность.
Застать Козиму одну, вытащить ее, выяснить, какого хрена происходит, как только она будет далеко отсюда.
Я двигаюсь по дворцу как призрак, используя проходы для слуг и скрытые коридоры, которые я нанес на карту в бесчисленных детских играх с братьями. От меня не ускользает ирония того, что я крадусь по собственному дому как вор, но я отказался от любых прав на это место в тот день, когда выбрал свою новую верность вместо Сурхиира.
Сады раскинулись подо мной, когда я занимаю позицию на балконе: достаточно близко, чтобы видеть, но слишком далеко, чтобы слышать, о чем они говорят. Козима и моя мать гуляют вместе, как старые подруги, под руки, склонив головы в разговоре. От этого сюрреалистичного зрелища у меня кожу покалывает от беспокойства. Два мира, которые никогда не должны были встретиться, сталкиваются в самое неподходящее время.
Лицо моей матери оживлено так, как я не видел уже много лет. Она смеется над чем-то, что говорит Козима; искренняя радость освещает ее черты.
А Козима выглядит… спокойной.
Расслабленной, даже.
Чувство вины бьет сильно. Три года. Три гребаных года с тех пор, как я видел свою мать. Три года я позволял ей думать, что я могу быть мертв, вместо того чтобы рисковать скомпрометировать свою позицию в Райнмихе. И вот Козима, мой секрет, моя единственная слабость, болтает с ней так, словно это самая естественная вещь в мире.
Я напоминаю себе, что у меня не было выбора. Никогда не было. Миссия всегда была на первом месте, должна была быть на первом месте. Но наблюдая за ними вместе, видя то, в чем я отказывал себе, в чем отказывал им обеим…
Слуга спешит к ним, кланяясь и быстро говоря. Выражение лица матери меняется на нежное раздражение, и она похлопывает Козиму по руке, прежде чем последовать за слугой обратно во дворец.
Оставляя Козиму одну.
Давая мне шанс.
Мое тело движется раньше, чем мозг успевает среагировать; годы тренировок берут свое. Я спрыгиваю с балкона, приземляясь бесшумно, как смерть, на гравийную дорожку. Она забрела глубже в сады, изучая фонтан с той напряженной сосредоточенностью, которая появляется у нее, когда что-то по-настоящему захватывает ее внимание, делая ее саму куда более пленительной, чем тот камень, что завоевал ее интерес.
Десять футов.
Пять.
Достаточно близко, чтобы уловить этот пьянящий, невероятный запах лунного света и сумеречного дождя, который преследовал каждое мгновение моего бодрствования с тех пор, как я потерял ее.
Я зажимаю ей рот рукой, прежде чем она успевает закричать, и притягиваю спиной к своей груди, слегка приподнимая над землей.
Она мгновенно сходит с ума, впиваясь когтями в мои предплечья теми острыми ногтями, которые оставляли на мне следы и раньше, в гораздо более интимных обстоятельствах. Кровь проступает сквозь разрывы в рубашке, но я едва чувствую это. А жаль.
— Это я, — шиплю я, пытаясь успокоить ее. — Козима, это я. Это Азраэль.
Она полностью обмякает в моих руках; вся эта борьба покидает ее так внезапно, что я едва не отпускаю ее. Облегчение захлестывает меня. Она узнала меня. Она…
Каблук ее туфли врезается мне в пах.
Боль взрывается во всем моем теле. Мои руки разжимаются автоматически, и я едва успеваю выдохнуть с шипением сквозь зубы, прежде чем она разворачивается в моей хватке, поднимая колено для второго удара, который попадает с достаточной силой, чтобы свалить меня на колени.
— Блядь! — слово выходит больше похожим на хрип, когда я заставляю себя подняться на ноги, на этот раз готовый. — Какого хрена, Козима?
Она уже замахивается для очередной атаки; убийство написано в каждом изгибе ее тела. Я перехватываю ее запястья как раз в тот момент, когда она собирается выцарапать мне глаза, используя свою силу, чтобы удержать ее на расстоянии, несмотря на тошнотворную боль, от которой к горлу подступает желчь.
— Козима, успокойся! — рычу я, пытаясь сдержать ее, не причинив вреда. Обычно она
