Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская
Не исчезал.
Не растворялся.
Иногда касался моей спины, локтя, плеча — просто так, чтобы я чувствовала: да, это действительно происходит.
Меня усадили в гостиной у камина, хотя огонь там был совсем легкий, вечерний, почти символический. Кто-то принес чай. Кто-то плед. Кто-то пытался задать Косте сразу десять вопросов, но Эйдан одним взглядом пресек это так мягко и так твердо, что дом почти сразу сообразил: нет, сначала этим двоим надо дать хотя бы час тишины, иначе один из них точно кого-нибудь укусит, а вторая просто расплачется окончательно.
Лада, к моему глубочайшему удовлетворению, решила, что Костя достоин предварительного одобрения. Не любви, конечно, не будем переоценивать ни его, ни ее. Но когда он присел рядом с креслом и протянул к ней руку, она не зашипела, не отпрянула и даже позволила почесать себя между ушами. После чего немедленно запрыгнула ко мне на колени, как бы сообщая всем присутствующим, что главный центр притяжения в комнате по-прежнему я, а не вернувшийся из другого мира мужчина с подозрительно родным лицом.
— Ревнивая, — пробормотал Костя, и у меня внутри все так сладко и больно сжалось от этой самой обычной его интонации, что я чуть снова не расплакалась.
Нам дали комнату наверху. Не самую большую, не парадную, а просто тихую. С широкой кроватью, креслом у окна и умывальником за ширмой. Нормальную комнату, в которой можно было наконец закрыть дверь и остаться вдвоем. Я вошла первой, потом остановилась посреди комнаты и вдруг поняла, что дальше не знаю, что делать.
Глупо, конечно.
Я столько месяцев представляла этот момент, что он должен был бы давно разложиться в голове по шагам. Сначала я подбегу. Потом заплачу. Потом скажу то. Потом это. Потом обниму его так. Потом…
А в реальности, когда дверь тихо закрылась за его спиной и мы действительно остались одни, все эти заготовки рассыпались. Я просто стояла и смотрела на него.
Костя тоже не двигался сразу. Будто боялся спугнуть.
И от этой осторожности, от этой невозможной нежности, которая в нем всегда умела быть сильнее любого громкого слова, у меня окончательно задрожали губы.
— Я уже боялась, что схожу с ума, — сказала я совсем тихо.
Он подошел ко мне в два шага.
Не торопливо. Не резко. Но так, что уже через секунду я снова оказалась у него на руках — только теперь не на ступенях, не посреди драконьей драмы, не на глазах у целого дома, а в тишине, где можно было наконец перестать держаться.
— Нет, — сказал он, прижимаясь лбом к моему виску. — Это я слишком долго к тебе шел.
Вот после этого я все-таки заплакала. Не красиво. Не трагично. Просто тихо, бессовестно, уткнувшись ему в грудь. А он гладил меня по спине, по волосам, по плечам и ничего не пытался ускорить. Не говорил «ну все», не просил успокоиться, не делал вид, что сильные женщины не должны течь слезами по швам, если к ним наконец вернулся любимый мужчина.
Когда я немного пришла в себя, он усадил меня на кровать, сам опустился рядом на корточки и вдруг с таким сосредоточенным, почти испуганным вниманием посмотрел на мой живот, что я сразу положила его ладонь туда сама.
Очень медленно. Без слов.
У него перехватило дыхание.
Я это увидела сразу. По горлу. По тому, как он на секунду закрыл глаза. По пальцам, которые стали осторожными до невозможности, будто он боялся причинить вред одним только прикосновением.
— Господи, Алина… — выдохнул он.
И я, кажется, никогда не забуду эту интонацию. В ней было все сразу: счастье, ужас, нежность, вина за опоздание, желание немедленно защитить нас обоих от всего мира.
Он поднял на меня глаза.
И я поняла, что да. Он бы и так пришел. Не из-за ребенка. Не из-за чувства долга. Не потому, что обстоятельства стали серьезнее и благородному мужчине уже неудобно исчезнуть в закат. Он бы пришел просто потому, что это Костя. И он не умеет бросать своих.
— Рассказывай, — сказала я, садясь удобнее. — Все. С самого начала. И только не вздумай что-нибудь утаить, потому что я уже слишком долго жила в мире, где мужчины считают, будто женщину полезно беречь от информации.
Уголок его рта дернулся. Совсем чуть-чуть.
— Это я узнаю, — сказал он. — Моя Алина.
— Очень хорошо. Теперь говори.
И он начал.
Оказалось, что для него все случилось резко. Не так, как для меня — с пробуждением, паникой, непониманием, чужими лицами и этим медленным, мучительным осознанием, что ты не дома. Его, по его словам, буквально вырвало из Эльмары. Не портал в привычном красивом смысле, не ритуальный переход, а магический разлом, старый, нестабильный, смертельно опасный, с которым он связался еще мальчишкой из чистого упрямства и своей врожденной привычки лезть туда, куда умный человек сначала десять раз подумает, чем соваться.
— Очень в твоем духе, — пробормотала я, не удержавшись.
— Я тогда был моложе и глупее.
— Нет, — сказала я. — Просто моложе. Глупость у тебя всегда была избирательная.
Он тихо усмехнулся и продолжил.
На Земле он оказался без языка, без денег, без документов и без малейшего понимания, как вообще объяснить миру свое существование. Первые месяцы выживал буквально через силу. Работал где придется, учился говорить, пытался понять законы нового мира, и в тот момент — он признался это без всякой героики — ему было не до возвращения. Не потому, что не хотел. Потому, что сначала надо было просто не умереть и не сойти с ума.
Потом прошел год. Потом еще. Он начал обживаться, искать следы магии, читать все, до чего мог дотянуться, искать хоть какую-то теорию переходов между мирами. Ничего надежного не находил. А потом встретил меня.
Тут он замолчал, а я невольно улыбнулась.
— Ну, если уж совсем честно, — сказала я, — я тоже не сразу поняла, что ты тот самый.
— Я помню, — сухо сказал он. — Особенно ту часть, где ты сбежала, оставив сережку.
— Между прочим, очень красивая была стратегия.
— Между прочим, я в тот момент решил, что либо нашел самую странную девушку в своей жизни, либо мне
