Король в Белом - Валентина Зайцева

цвета летнего неба. Теперь же его лик был опалён огнём, а череп — опустошён. Для таких древних, как мы с ним, для настоящих чудовищ, уничтожить знаки ангелов не составляло никакого труда. Мы знали все слабости, все тайные точки, куда нужно нанести удар. Сколько же душ принёс я за свои пять тысяч лет на алтарь вечности? Слишком много, чтобы сосчитать. Слишком много, чтобы помнить их лица.

Перед смертью Золтан умолял о свободе. Не о своей — о свободе мира от того, что я задумал. Он взывал к моей жалости и милосердию, он проклинал меня, пытаясь образумить. Его голос срывался, становился хриплым от криков. Он кричал, что то, что я задумал, погубит весь мир. Что я обреку на смерть миллионы невинных. Я предложил ему последний шанс — отпустить Нину. Освободить её от оков, которыми он сковал её душу. Но его вера оказалась выше всего. Выше собственной жизни. Выше судьбы всего мира. Выше разума и милосердия.

— Пусть они поглотят твою душу! — прохрипел Золтан, прежде чем я нанёс последний удар.

Что ж, пусть.

Всё это должно закончиться. Так или иначе.

Дважды в моей жизни счастье касалось меня своим лёгким крылом — всего лишь мимолётное прикосновение, дарующее ощущение целостности. Ощущение того, что я наконец нашёл своё место в этом мире. И дважды у меня это отнимали. Сначала, когда убили Нину, вырвав её из моих рук, а затем — от руки этого фанатика, что теперь лежал мёртвым у моих ног.

Я больше не позволю себе страдать. Я больше не позволю этому миру ранить меня. Для меня этот мир не стоит спасения, если в нём нет её. Если её нет рядом, улыбающейся, с твёрдым и ясным взглядом пронзительно-синих глаз, смотрящих на меня с такой нежностью. С такой любовью, которой я не заслуживал. Её красота, её стойкость, её сострадание — всё это дарило мне надежду. Надежду на то, что даже такой, как я, может быть прощён.

Только чтобы быть отнятой. Снова и снова.

Этот мир был создан, чтобы причинять мне боль. Я в этом убедился за долгие века своего существования. Пять тысяч лет — и всё, что я знал, это страдание. Если такова моя судьба, то все остальные познают её же. Пусть весь мир узнает, что значит потерять всё.

Золтан мёртв.

Оковы разбиты.

Печати сломаны.

Глава 32

Нина

Кто-то держал меня.

Я медленно открыла глаза и закашлялась, чувствуя, как что-то хлюпает в лёгких. Боль пронзила грудь. Тот, кто был рядом, перевернул меня набок и помог откашляться. Сильные руки поддерживали меня, не давая упасть. Вода. Я выплёвывала воду, пытаясь вдохнуть. Что же случилось?

Потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить. Озеро. Холодная, тёмная вода, затягивающая в глубину. Золтан. Его лицо, искажённое фанатичной решимостью. Вечные. Древние. Голоса, звучащие в моей голове.

Я так сильно ненавидела это озеро. Оно забрало у меня столько сил, столько надежд.

Когда я наконец смогла дышать, я вдохнула полной грудью, чувствуя, как ноют рёбра, и выдохнула дрожащий, неровный воздух. Каждый вдох давался с трудом, но воздух казался сладким, как мёд. Где я теперь? Что происходит? В памяти всплывали обрывки разговора. Что-то странное, голос, звучавший так, будто говорят сразу множество людей. Эхо, которого не должно было быть. Должно быть, я сходила с ума. Или уже сошла.

Кто-то прижимал меня к себе, укрывая в складках плаща. Ткань была тёплой, защищающей от холода. Пахло старыми книгами и кожей, затхлостью библиотеки, но не неприятно. Запах был знакомым, успокаивающим. Я наконец смогла как следует открыть глаза и поморгать, чтобы зрение прояснилось. Хотя я уже знала, кто здесь. Я узнала бы его прикосновения из тысячи. Я никогда не смогла бы их забыть, даже если бы прошла целая вечность.

Самир.

Он держал меня на коленях, его человеческая рука отводила с моего лица мокрые пряди волос. Пальцы были нежными, осторожными, словно он боялся причинить мне боль. Самир снял маску и смотрел на меня сверху вниз, его глаза-обсидианы полнились тревогой. Чёрные, бездонные, отражающие моё лицо. Я потянулась, чтобы дотронуться до его лица, и он наклонился, чтобы коснуться губами моей ладони. Поцелуй был мягким, почти благоговейным.

— Это… правда? — Мой голос звучал так же измотанно, как я себя чувствовала. Хрипло, надломленно.

— Да, моя стрекоза. — Его голос был напряжённым, тонким и полным боли. Нет, это была не тревога на его лице.

Это был страх. Настоящий, животный страх.

Я приподнялась, как смогла, и с трудом попыталась встать на ноги. Мир качнулся, но я удержалась. Самир поднялся вместе со мной и мягко поддержал, не отпуская рук, помогая мне обрести опору. Его прикосновение было твёрдым и уверенным. Мы находились в заросшем травой поле у Дома Глубин. Трава была высокой, доходящей до колен, и шелестела на ветру.

Я поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его, и он ответил на моё объятие с жаром. С отчаянием. Так, будто думал, что больше никогда этого не сможет сделать. Его губы были горячими, требовательными. Прервав поцелуй, я обвила его руками и прижалась изо всех сил. Мой разум всё ещё пытался догнать происходящее, отчаянно цепляясь за обрывки воспоминаний. Что-то было не так. Что-то изменилось.

— Прости меня, Нина. Прошу, прости меня. — Его голос дрожал. — Я не мог… я просто больше не мог этого вынести. Не мог видеть тебя такой. Не мог жить без тебя.

Он говорил так, словно готов был заплакать. Словно последние крупицы его силы вот-вот иссякнут. Он отвернулся, скрывая черты лица за своими длинными чёрными волосами. Они упали завесой, закрывая его от меня.

И мне стало страшно за него. По-настоящему страшно. Всё, что пугало Самира, должно было быть поистине ужасающим. Я никогда не видела его испуганным до такой степени. Даже когда он был во власти безумия, даже тогда в его глазах горел огонь уверенности. Сейчас он был в здравом уме, но его глаза метались, полные дикого, животного страха. Страха перед тем, что он сделал. Я прикоснулась к его лицу ладонями, заставив его повернуться ко мне.

— Что случилось? Что ты сделал? — Я старалась говорить спокойно, но сердце колотилось в груди.

— Оковы, что сковывали тебя, были такими же, как и их. — Его голос был глухим, безжизненным. — Чтобы спасти одну, я должен был… освободить остальных. Я должен был разрушить все печати. Все