Змейка и крылья ночи - Карисса Бродбент

Мы оба знали, о какой ночи он говорит.

«Человечек, они мертвы».

Я вопросительно на него посмотрела – откуда он узнал? И он ответил невеселой улыбкой:

– Он пахнет Лунным дворцом.

Да что за… Проклятье, ну уж нет!

Улыбка Райна потускнела.

– Принцесса, что такое?

– Я просто… Он не должен пахнуть тем местом. Он… принадлежал ей. Он не принадлежит им.

Я дотронулась до шарфа, намотала его вокруг пальцев. Как будто, если сожму достаточно плотно, почувствую ее руки в тот момент, когда она мне его вручила. Матерь, почему я не забрала его тогда…

А теперь все казалось очередной унизительной несправедливостью. Дворец, где она погибла, стер последние остатки ее жизни.

Мне было неловко. И прозвучало это наверняка неловко. Но его лицо чуть-чуть изменилось – стало ясно, что он понимает. Он наклонился чуть ближе.

– Это не все, – сказал Райн. – Он еще пахнет…

Он опустил ресницы и придвинулся чуть ближе – теперь нас разделяло всего несколько дюймов.

– Пахнет розовыми духами, – сказал он. – И хлебом. И… сигарным дымом…

Я невольно издала странный звук. Мне часто доводилось завидовать вампирам – их силе, скорости, мощи. Но сейчас я завидовала как никогда. Все бы отдала, чтобы снова почувствовать запах Иланы. Ее и той отвратительной захламленной комнаты.

– Правда? – спросила я; голос прозвучал грубее, чем хотелось. – Ты чувствуешь все эти запахи?

– Немножко трудновато, поверх запаха… – Он прочистил горло. – Ну… В общем, запаха тебя. Но да, чувствую.

Он поднял глаза и встретился со мной взглядом.

– Орайя, оно осталось. Дворец забрал не все.

Мои пальцы крепче стиснули ткань.

– Как ее звали? – спросил он. – Твою подругу?

– Илана.

Я не произносила этого имени вслух со дня ее смерти. Ощущение его слогов на языке было сродни бунту.

– Прости, – негромко сказал он. – За то, что с ней случилось. И за то… что здесь трудно предаваться горю.

«Трудно предаваться горю».

Слабо сказано. В таком месте невозможно предаваться горю. Здесь нет места мягкости или уязвимости. И уж точно нет места тому гневу, некрасивому и неблагородному, который зажгла во мне смерть Иланы.

– Она была личность, – сказала я, стиснув зубы. – Не жертва. Не добыча. Не…

Проклятье, а не что? Шелк и сигарный дым, взрывной характер и миллион противоречий; насыщенная жизнь из тысячи мыслей, снов и желаний – и та, которую я искренне и глубоко любила.

Я опустила глаза на глинобитную крышу, крепко, до побелевших пальцев, сжав руки вокруг пивной кружки. Ждала, пока перестанет щипать глаза.

– Орайя, можно я задам тебе вопрос? – сказал Райн. – Не отвечай, если не захочешь.

Я кивнула.

– Когда на испытании мы были связаны, я почувствовал… я почувствовал много чего. Твой гнев. Страх. Горе.

Я стиснула челюсти. Моим первым порывом было наброситься на него только за то, что он видел у меня все эти чувства, – я их яростно скрывала. Но с другой стороны, в его голосе не было обвинения в слабости. И все эти чувства я ощутила и у него. В его сердце они были такими же сильными, как в моем, хотя и по-другому.

– Если ты выиграешь Кеджари, – продолжил он, – ты попросишь Ниаксию тебя изменить?

Я поняла, что именно он спрашивает, и решила не отвечать.

«Он ришанин», – прошептал мне в ухо Винсент.

Я не могла рассказать ему, что хочу связать себя с Винсентом, стать его кориатой. Слишком провокационные подробности.

Но Райн, провались он, увидел у меня на лице всю суть моего ответа раньше, чем я сказала хоть слово.

– Да, – сказал он. – Попросишь.

Прозвучало так, будто он почему-то огорчен, и мне это не понравилось.

– Почему мне не попросить ее сделать меня другой? – резко возразила я. – Ты себе хоть представляешь, насколько утомительно так жить? Я ничего не могу изменить, я ничем не могу быть, я всегда останусь объектом охоты. – Я сжала зубы на этих словах и замотала головой. – Нет. Я так не могу. Такой, как сейчас.

– Не можешь?

Мне пришлось заставить себя встретиться глазами с Райном. В глубине души я думала, что он надо мной насмехается. Но в его взгляде не было ничего притворного, поддельного. Только печаль.

В прошлом испытании он смотрел на меня так, словно я все могу. Словно я сильнее самой Ниаксии и способна вызывать благоговение не хуже ее. Никто на меня так раньше не смотрел.

И даже сейчас оттенок этого взгляда еще остался.

– Орайя, не бросайся своей человеческой сущностью, – сказал он. – Когда она исчезнет – тебе будет ее не хватать.

И пусть мои глаза плохо видели в темноте по сравнению с его глазами, но было недостаточно темно, чтобы спрятать пробежавшую по его лицу боль – он постарался сделать вид, что ничего не произошло.

– Есть такие составляющие тебя, которые никогда не исчезнут, – тихо сказала я.

– Иногда я в этом не уверен.

– Думаешь, я не вижу, как ты стараешься удержать свою человеческую натуру? Райн, ты больше человек, чем я. Ты сохранил ее целиком, из-за нее ты ценишь в этом мире такое, до чего никому другому здесь дела нет. Ты сохранил сострадание. Не важно, что в тебе теперь течет черная кровь. Это тебя не изменило.

Странно было делать такой грубый комплимент. Он был до неловкости откровенен. Но я его произнесла, потому что знала: Райну необходимо его услышать.

И еще… я произнесла его потому, что это была правда.

Райн сидел совершенно неподвижно и тихо. Потом очень медленно поднял взгляд.

Когда он посмотрел на меня как на богиню, я подумала, что никогда не буду чувствовать себя сильнее, чем в то мгновение.

Я ошибалась.

Потому что сейчас он смотрел на меня больше чем как на богиню – как на человека. И это почему-то было гораздо важнее.

Мне пришлось заставить себя ухмыльнуться:

– Что с лицом?

Я ожидала ироничного смеха, словесного тычка под ребра. Но Райн остался серьезен, и только между бровями залегла глубокая складка.

Моя ухмылка растаяла сама собой.

– Что?

– Ничего.

– Райн Ашраж, скажи мне хоть что-нибудь честно.

Он долго молчал.

– Последние пару веков я повидал много несправедливого. Каких только дурацких несообразностей ни насмотрелся. Но чуть ли не самая большая – то, что тебя учили быть не тем, кто ты есть на самом деле.

У меня онемели руки. Пальцы так крепко обхватили кружку, что тряслись. Его слова разрубили меня пополам, от горла до пупка, и затронули самые чувствительные места.

Несколько бесконечных секунд в голове не было никаких мыслей. А потом вернулась всего одна: «Мне предстоит