Три седьмицы до костра - Ефимия Летова

Кап.

Кап.

Кап…

Глава 38

Деревенский староста Стемер Чига почти по-хозяйски заглянул в служительский домик с факелом в руке, невозмутимо оглядел очередной живописный пейзаж со мной в главной роли: неподвижный инквизитор на полу, я, окровавленная, в разорванном платье, с перекошенным и перепачканным лицом.

— Еще живой? — кивнул он в сторону служителя. — Ну, это ненадолго…

— Утром он придёт в себя. Отпустите его, — теперь уже мой голос невыразительный, деревянный, монотонно рубит высохшие слова. — Пусть уходит. Отпустите его.

— Вылечила-таки? Проблем он нам учудит — полное ведро, — хмыкает Стемер.

— Проблем не будет, — твердо обещаю я.

Почему-то я абсолютно уверена в том, что Вилор навсегда забудет небольшую деревеньку, в которой восемь лет назад вытащил из реки какую-то глупую девочку, а потом несколько месяцев прожил простым служителем. Шей вряд ли упустит такие детали.

Тьма, притихшая было в углу, скалится на старосту сотнями черных клыков, сверкает звездочками по всему угольному телу.

— Уже совсем здоров, как погляжу? Отпустим, какого демона марать руки и душу, а тут он нам на кой, — совершенно спокойно кивает лас Стемер. — Но и ты, Тая, лучше уходи. Не место тебе теперь тут, особенно, когда столько народу знает, мало ли. Такие, как ты, не должны с простыми людьми жить, ты уж пойми и… прости. Мы что могли, то сделали, а дальше сама решай.

Я вытираю рукавом с лица слезы и грязь, приказываю крови остановиться — и чувствую, как затягивается слабая ранка. За двенадцать лет я привыкла давать свою кровь тени и теперь ощущала себя неоправданно, неправильно целой. Внезапно я подумала о том, где будет добывать кровь без договора Шей. Найдет себе другого, другую? Заключит новый договор и…

И я никогда больше его не увижу. Буду ждать каждое новолуние, ждать, ждать, ждать — и не дожидаться. Бесконечными горстями, седьмицами, годами. Или все будет иначе, и однажды я посмотрю на темное небо с пепельным матовым лунным ободком — и не почувствую ничего, совершенно ничего?

Тьма мягко прижимается к ноге, я кладу руку ей на холку. Можно приказать ей уйти, спрятаться, но… Пусть остается. Какая теперь разница. Кто еще меня защитит? Я больше не смотрю на Вилора, на теперь уже бывший его дом, на сгоревший амбар, слепо щурившийся обугленными досками. Тьма ведет меня прочь столь уверенно, столь твердо, что можно идти с закрытыми глазами и не споткнуться ни разу. По пути я встречаю многих. Кажется, вся деревня выстроилась живым коридором, молчаливым, натянутым канатом, по которому я иду в родной дом в последний раз. Я не вижу ни одного лица, но чувствую каждого. Останавливаюсь только один раз, увидев среди наблюдателей бледного и опухшего, как утопленника, мужа Асании — Вада Джаммерса.

Живого и невредимого. И в его устремленном то на меня, то на тьму взгляде, практически единственном из всех, царит неподдельный страх.

И к нему единственному я подхожу ближе.

— Ты ее предал. Ты ее бросил. Тебя не было рядом. Ненавижу. Ни с одной женщиной больше ты никогда не будешь. Будь ты проклят.

Я не знаю, что заставляет меня произносить эти жуткие слова, вызывающие такое странное чувство внутри — смесь тревоги и одновременно сладострастного покоя, словно один за другим обрубаются нити, держащие меня тут. Нет больше никаких нитей.

Страх в глазах Вада сменяется откровенным ужасом, но больше я на него не смотрю.

* * *

Тьма не соглашается подождать на улице, и спорить с ней я сейчас не хочу. Первое, что мне бросается в глаза на родном до последнего камушка, до каждой травинки дворе — в глаза и под ноги — Светенька, чёрная кошка знахарки Тамы. Значит, её немудреный наказ выполнен. Интересно, куда все же дели петуха…

В доме темно и тихо, но я отчего-то знаю, что мать не спит. И, заходя в дом, вижу её, только её и сразу. Мать спиной ко мне укачивает причмокивавшую, что-то лепечущую Таниту. Спустя мгновение она оборачивается, видимо, почувствовав мое присутствие.

В отличие от остальных, мать смотрит только на меня, не на тьму. Словно и не видит. Не замечает стоящего рядом чудовища. Черных спутанных волос. Крови на грязном, полусожженом платье.

За эти три самые страшные седьмицы в её жизни, когда она потеряла старшую, любимую дочь и чуть не потеряла вторую, перенесла тяжелейший моровой недуг, мать словно высохла, стала ниже ростом, почернела лицом и побелела волосами. Но стояла она прямо, ровно, кутаясь в серую пуховую шаль, и крепко держала Таниту на руках. А я смотрела на неё, ощущая, как умирает во мне что-то последнее, слабое, трепещущее. Совершенно не нужное, но родное, живое.

Вероятно, лас Стемер уже рассказал ей всё, он или… так или иначе, мать не задала мне ни одного вопроса.

— Я ухожу, — говорю я. И мать медленно кивает, укладывая Ниту в колыбельку.

— Вещи твои собраны. Мешок под лавкой.

— Когда собрала?

— Еще в тот день, когда Тама тебя увела.

Я неловко повела рукой, тьма под ладонью молчала.

— Это не похоже на искру.

Мать не ответила. Запахнула плотнее шаль на груди.

— Деньги, что ты в городе заработала, мы не тратили. Завернула в зелёное платье.

Я кивнула. Подошла к колыбельке.

— Кто принёс Таниту?

Мать пожала плечами и отвернулась. Я смотрела на спящего ребенка, такие знакомые золотистые завитки надо лбом.

— Таниту я заберу. Здесь сплетни пойдут, все на нее оборачиваться будут, да и тебе тяжело. С братьями хлопот полно, но они все же мальчики, им проще.

— С ума сошла?! — мать все же развернулась ко мне, бесстрастное выражение спало с её изможденного лица. — Куда младенца потащишь, в ночь, в неизвестность?! А если эти опять за тобой придут, куда её денешь?!

Тьма рычит, обнажая черные треугольные зубы, но мать словно и не слышит ее, и не видит.

— Справлюсь, — говорю я. — Ты же знаешь, что я права. Здесь ей жизни не будет. А там — одно Небо знает. Саня была бы не против.

Саня…

Я умылась, переоделась в сухое, теплое, чистое, переплела влажные волосы в косу. Съела поданный матерью холодный ужин — мне почему-то показалось, что она каждый вечер так его оставляла, каждый вечер на протяжении трех седьмиц, и внутри что-то заныло, на глаза набежали слезы. Поцеловала спящих братьев напоследок в шелковистые светлые макушки. Посмотрела в лицо молча сидящему на скамье сгорбившемуся отцу. Взяла на руки безмятежно спящую Таниту, не подозревающую о столь резких переменах в ее собственой жизни. И