Лотос и роза - Марья Зеленая
Хотела бы она?
В Англию. Домой. Прочь отсюда.
Но с ним. Всегда с ним.
— Да, — тихо сказала она. Потому что это был правильный ответ. — Конечно.
Ричард улыбнулся.
— Тогда так и сделаем. Я обещаю.
Он допил свой кофе, посмотрел на карманные часы и перелистнул газету.
— Кстати, завтра в шесть ко мне придут Харгрейвз и Темплтон. Тебе нужно будет принять их как полагается. Чай, легкие закуски. Справишься?
Виктория кивнула:
— Да. Конечно.
— Вот и хорошо. — Ричард выглядел довольным. — Харгрейвз — важный человек. Нужно произвести правильное впечатление.
Он вернулся к газете и небрежно добавил:
— Хагрейвз, возможно, приведет с собой какого-нибудь китайца. Посредника для наших деловых операций. — Усмехнулся. — Не пугайся, если увидишь желтую рожу в гостиной.
Виктория молча кивнула, глядя на остывающую чашку чая. Она к ней так и не прикоснулась.
Ричард снова взглянул на карманные часы и щелкнул крышкой.
— Мне пора.
Он встал, взял мундир, который висел на спинке стула, надел и застегнул пуговицы. Потом подошел к ней.
Виктория инстинктивно напряглась.
Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Губы были прохладными, касание длилось секунду, не больше. Она замерла, каменная, не дыша.
— Отдыхай, дорогая. — Рука легла на ее плечо легко, но она чувствовала вес этого прикосновения. — Ты выглядишь усталой. Может, прогуляешься в саду? Ты так бледна.
Голос звучал заботливо, как будто он действительно беспокоился о ее здоровье.
— Хорошо, — прошептала Виктория, глядя в пространство перед собой.
Его шаги по коридору. Голос в прихожей — он говорил что-то дворецкому. Дверь открылась.
Закрылась.
Тишина.
* * *
Виктория сидела одна в столовой, глядя на нетронутую чашку чая. Из гостиной доносилось тиканье часов — ровное, монотонное, бесконечное. Она считала удары, теряла счет, начинала снова, не зная, зачем.
Нужно что-то делать. Нельзя просто вот так сидеть.
Она встала, и боль в ребрах напомнила о себе острой вспышкой, но Виктория уже привыкала к этой боли, училась дышать вокруг нее. Вышла из столовой и направилась в гостиную.
Подойдя к книжному шкафу, она провела пальцами по корешкам. Байрон, Диккенс, Вальтер Скотт. Она вытащила первую попавшуюся книгу, не глядя на название, и села в кресло у окна.
Открыла на случайной странице.
«Когда мы двое расстались
В тишине и в слезах,
Твое сердце охладело,
А щека побледнела...»
Байрон. Тот самый томик, который он подарил ей четыре года назад.
Виктория перевернула страницу, попыталась читать дальше, но слова не складывались в смысл. Глаза скользили по строкам, мозг отказывался воспринимать. Она дошла до конца страницы и поняла, что не помнит ни единого слова. Начала сначала. Потом еще раз.
Бесполезно.
Закрыла книгу и положила ее на колени. Посмотрела в окно на набережную — шумную, оживленную. Носильщики на причале, лодки с гофрированными парусами на реке. Крики на незнакомом языке долетали даже сюда. Все здесь было чужим. Чужой мир, чужие лица, чужая речь.
Как моя жизнь превратилась в это?
Мысль возникла внезапно, и Виктория не попыталась ее отогнать. Закрыла глаза, и память потянула ее назад.
Манчестер, лето 1857 года.
Кладбище. Свежевскопанная могила. Надгробие еще не установлено — только временный деревянный крест с выжженными буквами: «Томас Эшворт. 1802-1857».
Виктория стояла у края могилы в черном платье, под черной вуалью. Глаза сухие — слезы закончились три дня назад, когда отец умер, и теперь внутри была только пустота, холодная и глубокая. Рядом мать в таком же черном, сгорбленная, постаревшая за три дня, смотрела, как гроб опускают в землю на скрипящих веревках.
Викарий монотонно читал молитвы. Людей было мало. Несколько соседей — те, кто еще не отвернулся от разорившихся Эшвортов. От банкротов отворачивались быстро. Компаньон отца скрылся с деньгами, и сердце Томаса Эшворта не выдержало известия о крахе.
Виктория смотрела на гроб на дне могилы и думала: «Что теперь будет с нами?»
Дом продадут за долги. Мебель уйдет с молотка. А она, дочь банкрота — никогда не выйдет замуж. Кто возьмет девушку без приданого? Кто захочет связать свою судьбу с семьей, запятнанной позором банкротства?
Будущее виделось унылым и серым. Гувернантка? Компаньонка пожилой дамы? Вся жизнь — в статусе приживалки, без дома, без будущего, без семьи.
Церемония закончилась. Люди расходились, кто-то пожимал матери руку, бормотал соболезнования. Виктория стояла рядом, кивала, машинально благодарила, не слыша слов.
* * *
Он появился через два месяца после похорон.
Октябрьский вечер, дождь барабанил по окнам съемных комнат на окраине Манчестера. Виктория сидела у стола с недоделанной штопкой, когда в дверь постучали. Мать удивленно подняла взгляд — гостей у них не бывало.
Виктория открыла дверь.
На пороге стоял офицер в военной форме. Высокий, широкоплечий, в красном мундире с золотыми эполетами. Светлые волосы, сильная челюсть, серо-голубые глаза. «Красивый мужчина», — это было первое, что она подумала, и тут же устыдилась собственной мысли.
Он снял фуражку и поклонился.
— Капитан Ричард Кэрроу. Я служил с вашим братом, с Томасом.
Томми. Брат, который умер два года назад от лихорадки в Индии. Письмо было коротким, официальным: «С прискорбием сообщаем...»
— Примите мои извинения за столь поздний визит, но я только вернулся в Англию и узнал о кончине вашего отца. Хотел бы выразить свои соболезнования.
Мать уже встала, подошла к двери, вытирая руки о фартук.
— Вы служили с Томми? — Голос дрогнул на имени сына.
— Да, мэм. Он был моим другом. Храбрым человеком, лучшим товарищем, которого можно пожелать.
Виктория видела, как глаза матери наполнились слезами, и быстро сказала:
— Пожалуйста, проходите, капитан.
Он вошел в их скромную обитель, и Виктория остро осознала убогость обстановки — потертая мебель, выцветшие обои, холод, потому что они экономили на угле. Но Ричард, казалось, этого не замечал. Сел на предложенный стул и начал говорить о Томми.
О службе в Индии. О храбрости брата. О том, как его любили товарищи, каким он был веселым даже в самые трудные дни. Голос Ричарда был теплым, полным искреннего уважения, и мать тихо плакала, а Виктория
