Жена двух драконов - Йона Янссон

одной лишь практичной, деловой заинтересованностью, отмечая ширину бедер, изгиб талии и крепость плеч.

Либей смотрел иначе. В заплывших глазах теплился тусклый огонек сладострастия; он не скрывал удовольствия от зрелища. Взор посла липко полз по коже, задерживаясь на округлостях, и Венетию мутило от этого внимания.

Но страшнее всех был Джидей. Взгляд старика — хищный и острый, как скальпель, — изучал ее не как женщину, а как явление. Казалось, черные блестящие глаза видели не только тело, но и скрытые под кожей мышцы, кости, ток крови. Он видел страх и стыд жертвы, и это, похоже, доставляло ему глубокое наслаждение.

Понимая, чего от нее ждут, Венетия отбросила волосы назад. Движение потребовало нечеловеческих усилий: каждый мускул вопил, умоляя сохранить жалкое укрытие. Но воля, закаленная в горниле отчаяния, оказалась сильнее. Девушка резко встряхнула головой, и медно-рыжие пряди, словно жидкое пламя, отлетели, обнажив плечи, ключицы и грудь. Холодный воздух вновь обжег кожу. Теперь скрывать было нечего. Она стояла перед судьями в унизительной наготе, и это было одновременно поражением и актом отчаянной храбрости.

Послы внимательно изучали товар. Молчание в зале нарушалось лишь тяжелым сопением Либея и сухим покашливанием Джидея. Никто не двигался. Они просто смотрели, впитывая каждую деталь, и в этом молчаливом поглощении заключался весь ужас положения. Она была вещью, выставленной на обозрение, лишенной воли и даже права на стыд.

Джидей повел головой, и его высохший палец с длинным желтым ногтем сделал короткий повелительный жест. Приказ был понятен без слов. Венетия повернулась спиной, показывая себя со всех сторон. Движения ее были механическими, как у заводной куклы. Она поворачивалась медленно, чувствуя, как взгляды впиваются в лопатки, в изгиб позвоночника, в ягодицы. Каждый дюйм кожи горел под безжалостным осмотром. Девушка чувствовала себя животным на ярмарке, которого крутят, чтобы покупатель мог оценить стать.

Именно в этот момент, когда она завершала свой позорный оборот, глядя в стену и стараясь не видеть лиц, случилось то, чего она так боялась. По горячей, онемевшей щеке скатилась тяжелая капля — соленая и жгучая. Слеза упала на грудь, словно расплавленный свинец, согрела кожу и медленно покатилась вниз, оставляя мокрый след. Это была первая, предательская слеза, выдавшая все отчаяние и растоптанную гордость. Венетия сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить душевную и остановить рыдания, подступающие комом к горлу. Не сейчас. Только не перед ними.

Она закончила поворот, снова оказавшись лицом к судьям. Слеза высохла, но ощущение жгучего прикосновения осталось. Девушка стояла, опустив глаза, не в силах встретиться с чужими взглядами. Осмотр, казалось, был окончен. Прошла вечность или несколько секунд — время потеряло смысл.

Тут раздался скрип двери — тот самый звук тяжелых дубовых створок, который совсем недавно казался предвестником беды. Теперь он прозвучал как похоронный звон по девичьей чести и прежней жизни. Скрип разрезал гнетущую тишину, и в этот миг что-то щелкнуло, словно захлопнулся невидимый замок. Ритуал завершился.

Венетия стояла, все еще голая, застывшая в позе выставочного экспоната, когда движение на периферии зрения заставило ее повернуть голову. Отец, не глядя на дочь и не сказав ни слова, уже уходил. Плечи его ссутулились, спина сгорбилась под тяжестью невидимого груза. Он сделал шаг, другой, и фигура растворилась в темном проеме. Ушел безмолвно, без единого слова утешения.

За ним, не спеша, с тем же величием потянулись послы. Симей бросил последний беглый, деловой взгляд, словно ставя галочку в списке дел. Либей, проходя мимо, сдержанно крякнул, удовлетворенно вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. Лишь старик Джидей задержался на мгновение. Его острый птичий взор скользнул по телу девушки с ног до головы, и в уголках безгубого рта дрогнула тень чего-то похожего на улыбку — холодную, лишенную человеческого тепла. Затем он развернулся, и алое одеяние мелькнуло в проеме, как капля крови.

Обернувшись, Венетия поняла, что осталась в зале одна.

Дверь мягко закрылась. Эхо от щелчка долго раскатывалось под высокими сводами, пока не растворилось в ничто.

Наступила тишина, какой не бывает в природе. Безмолвие давило сильнее любого шума. Не было ни шагов, ни голосов, ни даже дыхания — девушка замерла, боясь пошевелиться и нарушить эту ледяную пустоту.

Она стояла в центре огромного холодного зала, и одиночество было таким бездонным, что ощущалось физически. Одна. Брошенная отцом. Осмотренная и отвергнутая чужаками. Оставленная на растерзание стыду.

Взгляд упал вниз. Тяжелый наряд волнами лежал у ног. Бархат и шелк, еще хранившие тепло тела, теперь казались бесформенной грудой тряпья на холодном камне. Это была ее броня, личность, статус дочери мэра. Теперь граница между девушкой и этой кучей стерлась. Ее тоже выставили, осмотрели и бросили.

Медленно, как во сне, Венетия опустилась на колени. Боль от удара о плиты была ничтожной по сравнению с ледяным холодом внутри. Она провела ладонью по шелку платья. Ткань была нежной, дорогой. Всего час назад она гордо носила его, чувствуя себя принцессой. Теперь оно было осквернено. Как и она сама.

Девушка застыла, не в силах ни пошевелиться, ни заплакать. Слезы словно превратились в осколки льда, режущие изнутри. Она смотрела в пустоту, и в голове не было ни одной мысли — лишь белое, пронзительное осознание случившегося.

Мир, сотканный из любви отца, безопасности дома и ничем не омраченной гордости, рухнул в одночасье. На его месте осталась лишь голая, дрожащая девушка в центре пустого зала и давящая тишина, в которой эхом звучали последние услышанные слова: «Сними одежду, Венетия».

Глава 3

Месяц страха

Бледный лунный свет медленно отступал, сдавая позиции серому, безрадостному рассвету. Венетия с трудом помнила, как надела платье и, давясь слезами, вернулась по темным коридорам в пиршественный зал. Часы, отделявшие кошмар в приемной от утра, стерлись из памяти, словно скрытые густым туманом. Девушка двигалась на ощупь, ведомая инстинктом затравленного зверя, стремящегося затеряться в стае. Пальцы, холодные и нечуткие, сами нашли путь сквозь шнуровки и застежки, облачая тело в броню из шелка и бархата, за которой можно было укрыть растерзанную душу. Горячие слезы текли по лицу, смешиваясь с пылью полумрака. Она глотала их вместе с комом, подступавшим к горлу с каждой вспышкой памяти.

И вот она снова в пиршественном зале. Воздух здесь стал спертым и тяжелым, пропитанным перегаром, остывшим жиром и усталостью. Воспаленные от бессонницы глаза щурились от тусклого утреннего света, пробивавшегося сквозь высокие окна. Послы сидели на местах и совершенно не обращали на нее внимания, будто ничего не случилось. Симей,