Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

пахнет страх в холодной ночлежке. Не чувствуют, как дрожит рука, когда ты впервые отдаёшь своё тело за кусок хлеба — не ради удовольствия, а ради того, чтобы твой ребёнок вздохнул ещё раз.

А я помню.

Я помню руки матери. Покрытые мозолями, содранными до крови от щёлока и мыла.

Я помню её запах — пот, лаванда, гниль.

Я помню, как она плакала, стоя спиной ко мне, чтобы я не видел.

А я видел всё.

Глава 9. Дракон

— То, что вы считаете нормальным — насиловать горничных, принуждать служанок к близости, бросать невест перед свадьбой, — произнес я, глядя в его колючие маленькие глаза. — И дальнейшая судьба вас не волнует. Моя мать была горничной у герцога Эрмтрауда. И когда она забеременела от хозяина, он выставил ее за дверь. Это все случилось накануне свадьбы герцога. И он не хотел скандала. Мать родила меня в ночлежке. А потом работала на углу Улицы Секретов. Пока я спал в колыбели, она брала клиентов. Она это делала, чтобы мы не умерли с голоду. Потом она подалась в прачки. Моя матушка, моя драгоценная матушка, зашивала дыры на чужих штанах, пришивала пуговицы, терла щелоком пятна, чтобы я мог есть и учиться, чтобы у нас была крыша над головой. Она умерла, когда денег катастрофически не хватало, и она решила вернуться на улицу Секретов, когда мне было двенадцать. И однажды ее убили. Ей изуродовали лицо и бросили умирать, словно в насмешку положив на стол золотой. Это был кто-то из аристократов. Мадам Рамбаль видела мужчину в маске, который входил вместе с ней в комнатушку. А через три месяца к ночлежке подъехала роскошная карета. Слава о мальчике — грузчике, способном поднять то, что не могли поднять даже трое-четверо взрослых, облетела весь город. В карете сидел слуга. Он сказал, что мой отец хочет видеть меня. Уже в карете я узнал, что брак отца был бездетным. Второй, к слову, тоже. Он отчаялся. Никто из его женщин за двенадцать лет так и не смог родить законного наследника. Маги сказали, что «кровь выгорела». Я не знаю, что это значит. Мне плевать. И он вдруг вспомнил обо мне. Я стал жить в роскоши, есть самую лучшую пищу, мне наняли учителей. Но он никогда не называл меня своим сыном. Только «наследник». И однажды я просто убил его.

— Вы убили своего отца? — ужаснулся Флори.

— Да. И я горжусь этим, — усмехнулся я. — Я спросил его, почему он не купил горничной дом, почему не помогал деньгами. Почему его не было рядом, когда умирала мама. На что он сказал, что моя мать его не волнует. И я очень разозлился. Очень.

Флори сглотнул.

— Вы не боитесь правосудия… Это же все-таки убийство, — прошептал он.

— У меня есть поводок на каждого судью, — усмехнулся я. — И в любой момент я его дёрну. И судья снова станет шёлковым и ручным.

— Поэтому я решил создать мануфактуру. Денег она не приносит. Но это — девочки, женщины, которые сами зарабатывают себе на пропитание, на жильё, на ленточки. Они очень стараются. Ты сам видишь. Ведь у многих из них было только два пути — в реку или проституткой на Улицу Секретов. Ты посмотри, как они счастливы. Они сами обшивают себе платья кружевами. Поэтому никакой робы. Только красивые синие платья. Которое каждая может переделать под свой вкус. Я разрешаю им брать один моток кружев в неделю. В качестве приятного подарка. У многих из них маленькие дети. А ты лишаешь их законного права на опоздание и денег на грошовую няньку.

Флори молчал. Он не понимал меня. Я и не ожидал, что он меня поймёт.

Чтобы меня понять, нужно пройти весь путь от очередного голодранца с улицы до наследника несметных богатств в дорогом костюме, над которым трясутся гувернёры.

— Это не благотворительность, — сказал я Флори, когда тот снова огрызнулся о «неприбыльности». — Это месть. Месть за мать. За каждую женщину, вышвырнутую на улицу с ребёнком на руках. За каждую слезу, которую пришлось вытереть рукавом, потому что платок стоил дороже, чем обед.

— Вы не боитесь обанкротиться? — спросил Флори, а я понимал, что он обычный, скучный клерк, у которого вместо сердца кошелёк. Жадный сухарь, которого жизнь научила не замечать ужаса, что творится по дороге на работу.

— Нет. Не боюсь, — усмехнулся я.

Я боюсь совсем другого.

Я боюсь, что когда я наконец возьму её за руку — она отстранится. А я не сдержусь. Одна мысль о ней вызывает во мне дикое желание. Настолько дикое, что мне кажется, проще разрушить весь мир, чем отказаться от этой женщины.

Мои пальцы сжали кружевную розу Мэлли.

Не та.

Но сегодня вечером… сегодня я увижу ту самую.

И если она скажет «нет»…

Я всё равно не уйду. Потому что я болен ею. Болен настолько, что вчера ночью следил за ее домом. Вычислял окна ее комнаты. Словно убийца, которому дали задание. Но хуже, чем убийца. Потому что убийца знает меру. А я её давно потерял… в тот самый миг, когда впервые увидел её глаза. Убийцу интересует только тело. А я хочу получить всё.

Ты не герой, Арамиль. Ты хищник, что прячется за благотворительностью. Она не захочет тебя. И ты это знаешь. Но всё равно пойдёшь туда. Потому что ты уже давно перестал быть человеком. Ты стал чудовищем, которое вышло на охоту.

Глава 10. Дракон

Снег падал так, будто мир устыдился того, что видел.

Я стоял в тени кипарисов, наблюдая, как она вырывается из дома — будто птица, чьи крылья обжигают пламенем позора. И всё же — даже в этом унижении она была прекрасна.

Я не собирался говорить с ней сегодня.

Но когда я увидел, я понял: если не подойду сейчас, то потеряю её навсегда. А терять я не умею.

Как в тот день у кареты. Как тогда, когда я впервые услышал её голос сквозь шум улицы и вдруг забыл, как дышать.

Я коснулся её — осторожно, почти благоговейно. Ледяная перчатка на её щеке, а внутри меня — пожар.

Пальцы задрожали. Не от холода. От того, что я наконец коснулся того, что годами вырезал в своих снах ножом из собственных желаний.

— Я предлагаю вам уйти со мной, — сказал я, и голос выдал меня: слишком низкий, слишком грубый, слишком наполненный тем, что не назовёшь вслух.

Она вздрогнула. Посмотрела