Имя моё - любовь - Марьяна Брай

мальчишки Сирены. Сначала в шутку, а потом, словно по наущению матери, стали тоже просить грудь.

— Если остается, корми и их. Иначе заболеют. Молока нет. Знаешь ведь: корову волки задрали. Ладно хоть далеко не унесли, оттого сейчас и мясо каждый день, — громогласно заявила Сирена. — Или иди на улицу. Кормить лишний рот мы не станем.

Дети кусали меня, балуясь, пинали и оставляли без одеяла. Потом Фаба велела Барталу сколотить у печи лежанку. Ее выносили на день, а ночью я спала на ней с четырьмя детьми, кормила всех по очереди. Решив обмануть этих глупых баб, я начала сцеживать молоко на улице. Потом сказала, что оно убывает, потому что я все время голодная. И теперь для меня постоянно были лепешки.

Так я прожила неделю. Ночью из меня пили соки дети, а днем кровь их отвратительные матери.

Девочка больше не разговаривала со мной. Спрашивать о моем малыше было просто не у кого.

Фаба выходила только утром, чтобы поставить в печь два котла еды на весь день, поесть три раза и в уборную. Больше она не делала ничего. Детей она просто не замечала, а те боялись ее, как огня.

Я научилась мыться ночами, когда была уверена, что все точно заснули. Деревянное корыто вело себя тихо. Я просто открывала печь, и становилось светлее, теплее. Поливалась из ковша, натиралась тряпицей с золой. Потом, высохнув, расчесавшись и переодевшись в чистое, выносила воду.

Метели больше не было. Солнечные дни и морозные ночи открыли для меня окрестности. Я увидела ниже, под горой еще дома, а потом, когда в общий сон-час вышла из дома, даже прогулялась до них. Санный след шел дальше под гору и манил меня. Я встречала других мужчин. Женщин не видела ни разу.

Дочь Сирены звали Таис. Она узнала, что я днем выхожу гулять, и в один такой прекрасный день пошла за мной. Сапоги матери были ей велики, но она научилась у меня наматывать на ноги тряпки. Когда я возвращалась, увидела, как она бредет навстречу между сугробами. И поняла, что виновата в этом буду я.

— Какого черта ты здесь делаешь? — закричала я, не боясь, что мне влетит за это.

— Это ты какого черта выходишь на улицу? — она даже руки упирала в бока ровно так, как делала ее мать.

— Я дышу воздухом, набираюсь сил. Иначе молоко пропадет, — ответила я, развернула ее и, подтолкнув перед собой, пошла за ней к дому.

— А я думаю, ты хочешь идти к нежити…

— Стой, — я дернула ее за плечо и развернула. — Говори, что за нежить?

— Ты же там была. Замок у большой реки, прямо возле гор, — она указала рукой туда, куда вела санная колея.

— Что значит: нежить?

— А ты не знаешь? — хмыкнув, переспросила девочка.

— Думаю, это ты ничего не знаешь. Слушаешь сказки, которые рассказывают детям взрослые. Вроде большая, а все как сосунок, — пытаясь разозлить ее, я даже хихикнула.

— Да? А то, что лорд скупает всех ненужных детей? И их называет нежитью? А потом, когда вырастут, продает. Кого в прислугу, кого в воины, а кого на растерзание медведям, — девочка говорила тоном знатока, явно хвастаясь передо мной своими знаниями.

Значит, Фаба отнесла туда малыша, получила деньги, а меня держали вместо коровы, которую зарезали волки… теперь все сходилось. Не понятно было только одно: как я очутилась в теле этой несчастной? И еще… жив ли этот самый “мой” муж? Хотя… его смерть могла быть для меня и к лучшему.

Глава 5

Каждый день я гуляла все дальше и дальше, чувствуя, как тело начинает набираться сил. Прогулки, ежедневный физический труд и сон делали свое дело: я начинала чувствовать себя здоровой и сильной. Дети больше не были мне в тягость, да и, проводя со мной столько времени, научились слушаться.

Беспардонная Таис вроде чуть больше встала на мою сторону: начала тайком повторять за мной мои банные процедуры, за что была бита матерью. Мужчины были нейтральны и, казалось, просто ждали весны. Вся их жизнь сводилась к ежедневному одинаковому труду и сну. Со мной иногда говорил Кир.

В очередной день, когда Бартал запряг лошадь в сани и уехал в лес по сильно просевшему, а потом подмерзшему снегу, мы с Киром кормили живность.

— Как ты думаешь, Жак может оказаться живым и вернуться? — тщательно обдумав вопрос, спросила я.

— Сказали же, что его закопали там. Вместе с остальными солдатами, — сначала Кир говорил нехотя, но потом его будто прорвало. Ему словно хотелось поделиться своим мнением. — Молодой король не больно умен был. Если бы его дядя не забрал трон, то и нам пришлось бы воевать.

Я долго молчала, ожидая, что Кир продолжит, но тот замолчал. Прекращать этот диалог было ни в коем случае нельзя.

— А правда: лорд, что покупает детей, продает их потом, как воинов или на съедение медведям?

— Как воинов, правда. А вот про медведей… сам не видел, а значит, не знаю. Врать не стану. Только вот никого в его деревне нет из наших, — Кир многозначительно цыкнул.

— Из ваших? Это кого? — уточнила я.

— Возле замка живут те, кого он привез сюда, когда король Стефан занял престол вместо молодого короля. Стефан дал ему эти земли. Люди приехали с ним. Никто не знает, что творится за стенами этого страшного места. Только вот известно, что гонцы от него объезжали все земли и велели не убивать нежеланных детей. Хоть здоровых, хоть уродов. Он обещал давать за них пятьдесят золотых.

— Телка так дорого стоит? — не удержалась я.

— Зима. Осенью будут дешевле. Да и снега было так много, что везти ее издали не смогли бы. А люди в округе знают, что все равно нам придется купить. Вот и загнули цену, — Кир сплюнул и продолжил скидывать сено с сеновала, ловко орудуя деревянными трехрогими вилами.

— Значит, мой сын там не голодает? — зачем-то спросила я.

— Не знаю, Либи, — он остановился и посмотрел на меня с жалостью.

День стирки я запомнила на всю жизнь. Дома была баня в прямом и в переносном смысле. Дверь не открывали, чтобы помыться и помыть детей. Воды на полу было столько, что мы ходили по ручьям. В трех корытах женщины стирали вещи, тут же мыли детей, а потом мылись сами. Потом я помыла полы, и мне велели идти на свою лавку и отвернуться. Помылись мужчины, и мне снова пришлось затирать полы. Но плюсы были — дома стало