Выжить после апокалипсиса - Людмила Вовченко

магия. Это знак: «Мы с миром». — Я думала — соль враг почве, — усмехнулась Мира. — Почве — да. Людям — не всегда.

Мира высыпала щепотку, как зерно. В ответ трава лишь серебрилась на ветру. Шли они тихо и не строем. Через четверть пути из-за покорёженного остова вышел мужчина — худой, как лук, с глазами, в которых не было ни злобы, ни дружбы — только зоркость.

— Проход? — спросил он. — Проход, — ответила Мира. — За соль, за хлеб, за нож, который не вынут. — Сколько вас? — Шесть и двое детей. — Куда? — На землю. — Вы — хозяйка? — Я — Мира. — Имя — не титул, — отозвался он, но угол рта дрогнул. — Идите. Вон там ямы. Там — железо. Там — живые. Не ступайте браво. — Мы не умеем браво, — сказала Вера. — И слава богу, — заключил он. И шёл рядом молча, пока они не миновали опасное.

Поле кончилось, как заканчиваются длинные очереди: неожиданно. За ним открылась пойма — внизу лоснилась лента реки (ещё воды!), старицы тянулись синеватой глицериновой гладью, на косогорах рос кустарник, который любил камень и ветер. Там, где на карте был зелёный прямоугольник, трава казалась гуще, а земля — темнее. Мира ощутила, как «ведьмина стрелка» потяжелела в руке, потянулась, как собака к миске.

— Здесь, — сказала она, но не сама себе — земле.

Они спустились. Пётр вонзил железо в рыхлый пласт и сказал, как молоток:

— Берётся. Марфа открыла корзину и поставила в тень банку с закваской — как лампадку. Вера и Вита разложили на траве веретёна и шептались с нитями. Степан стоял, глядя на воду, и улыбался впервые: вода — это была его родная грамота.

Мира поставила «стрелку»: пузырёк лёг в её ладони, стрелка отозвалась и потянула к точке, где трава не блестела — там, где земля держала память.

— Здесь копать, — сказала она спокойно. Слова прозвучали как «аминь». Землеустроитель кивнул, поставил метку и сделал запись. — Бирка на колодец — за вами. Валки — поперёк. Не жалейте кустарника на ветрозащитный ряд. Кто будет главным? — Дом, — сказала Мира. — Не я. — Правильный ответ, — не улыбаясь, произнёс он.

Вечер пришёл раньше, чем ожидали — небо шагнуло к ним большим серым башмаком. Они сделали первый валок — невысокий, как скамейка, но держал уже ветер. Раскинули брезент, запалили небольшой огонь из сухих прутьев. Ужин — вода и хлеб, смешные слова крошек. Марфа достала из корзины маленький глиняный горшок: в нём закваска поднялась — живая, пузатая, как радость.

— Она любит дорогу, — сказала Марфа. — Дома она ревнивая, а в пути — добрая. — Как люди, — отозвался Пётр.

Мира сидела, поджав ноги, и смотрела, как от огня теплеет тень у валка. Руки у неё пахли мокрым железом, полынью и бумагой. Сердце — работой. Она достала тетрадь, раскрыла на коленях и записала: «День первый. Межа. Валок. Вода тянет стрелку. Люди: Пётр — огонь; Вера — нить/взгляд; Вита — нить/руки; Марфа — хлеб/дом; Степан — вода/тишь; дети — смех/вопросы. Я — смысл». Потом зачеркнула последнее и написала: «Я — часть».

Небо давило темнотой, но там, где была пойма, оно казалось чуть-чуть глубже. Пахло ночной травой, речной слизью и дымом, который не обижался на глаза. Мира поднялась, подошла к бирке — гладкая, тёплая на ощупь, как кость. Провела по ней пальцем.

— Завтра — копать, — сказала она земле, людям и самой себе. — Послезавтра — ждать. Потом — шить. Потом — печь. Потом — жить.

Она лёгла на брезент последней — решила, что первый сон должен взять тех, кто несёт не меньше. Укрылась шалью так, будто это был чей-то добрый голос. И перед тем, как закрыть глаза, услышала, как Пётр переворачивает угли, как Марфа шепчет детям сказку про хлеб, который идёт по дороге к дому, как Вера и Вита спорят о том, какой цвет у нитей ночи, как Степан смотрит на воду — там всегда есть ответы для тех, кто смотрит.

Мира улыбнулась. В этом диком, пахнущем железом мире вдруг было очень тихо. Тишина — не пустота, а как тёплая ладонь на лбу. Такую тишину она знала только в библиотеке — когда страницы шуршат и у каждого шороха есть смысл. Здесь тоже у каждого шороха был смысл. И у каждого человека — место. И у земли — голос.

Завтра будет тяжело. Завтра она станет на колени и будет копать. Завтра руки впервые узнают эту землю по-настоящему — не по словам. Завтра она снова пойдёт в город — за биркой, за формой, за солью и семенами, и за теми, кто ещё не нашёл свой «узел дома». Завтра она встанет раньше всех — потому что так работает смысл.

А сегодня впервые с Крушения ей стало не страшно за себя. Ей стало волнительно за дом. Значит, дом уже начался.

Глава 3.

Глава 3

Земля и начало

Солнце только поднималось, когда Мира и её спутники остановились на краю долины. За их плечами была дорога, монастырские стены и бесконечные сомнения. Впереди — новая жизнь.

Перед глазами открывалось наследство: кусок земли, который в книгах называли «плодородным», но теперь он был скорее раненым. Местами почва чернела и блестела, словно после пожара. На других участках трава упрямо пробивалась, зелёная и сочная, как напоминание: жизнь ещё держится. На востоке тянулся лес, редкий, но живой. Там можно было найти орехи, дикое яблоко, вишню. На западе переливалась река — мутная, с корягами, но живая.

Мира глубоко вдохнула, и её сердце сжалось. Всё это теперь её. И именно ей решать, будет ли здесь дом или пустошь.

— Ну что ж, — тихо сказала она, — добро пожаловать домой.

---

Дом, что достался вместе с землёй, выглядел жалко. Сруб с перекошенной крышей, дверь, едва державшаяся на петлях, окна заколочены. Но внутри пахло когда-то затухшим очагом. Не смертью, не запустением — а тем, что здесь когда-то жили.

— Жить можно, — сказал кузнец, обходя дом кругом. — Камень держится. Крышу я подниму.

Фермерша молча кивнула. Она уже смотрела на землю вокруг, прикидывала, где можно будет вспахать, а где придётся оставить под пастбище.

Мира чувствовала — именно