Рубин II (СИ) - Рэй Даниэль Зеа

— Только если ты нападешь на него первым!

— Не только, — покачал головой Ордерион. — У отца есть другой поводок, которым он держит меня на привязи.

— Какой? — Галлахер не скрывал недоумения.

— Этот, — Ордерион показал брату каменную кисть. — Мне сохранили жизнь после выброса маны, но отец обязан неустанно следить за мной. Если заметит, что я выхожу из себя или представляю опасность для других, он должен призвать гонцов смерти, и они исполнят давно вынесенный приговор.

— И ты с этим живешь? С этой удавкой на шее? Зависим от того, какая мысль придет в его больную голову? — сокрушался Галлахер.

— Так же живешь и ты, — Ордерион повернулся к нему лицом. — Зависим. С удавкой на шее. Просто мы — его дети — научились этого не замечать. Делаем вид, что нас ничто не касается, и все угрозы отца так и останутся пустыми словами, брошенными на ветер в порыве гнева.

— Но попытайся мы его убить… — брат скривился, — погибнем оба.

— Верно, — согласился Ордерион.

— И кто останется, если нам с тобой перед финалом все же удастся затащить его на тот свет?

Ордерион тяжело вздохнул.

— Мира и ее ребенок.

Галлахер утвердительно кивнул.

— А кто останется, если отец выживет? — тут же спросил он.

— Он, Мира и ее ребенок, — снова ответил Ордерион.

— Предлагаю убить отца и его жену, — Галлахер сжал кулаки.

— Мира беременна, а ее ребенок ни в чем не виноват. Да и нет у нас с тобой доказательств, что Мира отравила Хейди.

— Это потому что мы с королевой по душам не говорили, — Галлахер размял запястья. — Уверен, как только жареным запахнет, эта сука щебетать начнет, как ласточка перед дождем.

— Ты правда хочешь… — Ордерион не договорил.

— Да, — кивнул Галлахер. — Сколько можно смотреть и ничего не делать? Хейди, Рубин, делегаты… А народ вокруг? О нем кто-нибудь вспомнил? А Инайя? — Галлахер поднял камень с земли и отбросил в сторону. — Отец упорно ведет нас к войне с Туремом. Что было бы, если бы Дарроу согласился на сделку? Зальтия и Ошони тоже хотят есть. Голод все равно заставит кого-то взять оружие и пойти в бой. В это смутное время надо научиться жертвовать и делиться. Вместе выживать, а не убивать делегатов, беря принцессу из чужого королевства в плен.

— Ты находился в зале, когда резали туремцов… — припомнил Ордерион.

— Да, и молча пялился в стену, слушая их вопли под аккорды резвых музыкантов. Единственное, чему отец нас научил блестяще — это не вмешиваться в его дела. Мы — атрибуты. Статуи в храме волхвов. С нас стирают пыль и иногда поклоняются, если вспомнят, как нас звать. А главным остается вечно молодой король. Он как Дуон. Его знают все и всеми он правит.

— Выходит, для себя ты все уже решил, — Ордерион сжал пальцами переносицу.

— А ты нет? — удивился Галлахер.

— Сидя в лесу легко говорить о том, как мы замахнемся на отца и его жену. Я знаю, что ты убивал. В бою, сражаясь за свою жизнь. Но здесь другое. Мы не сможем явиться в замок и сделать это. Нам нужно будет войско, люди, которых мы поведем за собой на убой. И эти люди должны точно знать, за что будут умирать. Пока я вижу разгневанного мужа, который зол на весь мир. Ненависть утихнет, и что останется?

— Желание изменить судьбу Инайи, — ответил Галлахер.

— Ценой своей жизни и жизней других?

— А по-другому никак! — прошипел брат.

— Если ты все для себя решил, я тебя поддержу, — Ордерион сорвал травинку и зажал ее между зубов. — Но не отступишься ли ты от этого плана, когда мы найдем Рубин и Хейди живыми? Не захочешь ли ты махнуть на все рукой и исчезнуть вместе с женой?

Галлахер промолчал.

— И я о том же, — Ордерион выбросил травинку в костер. — Начнешь готовится к нападению — назад пути не будет. Этот как черта, после которой ничего не изменить.

— Я не отступлюсь, — прорычал брат.

— Тогда я тебя поддержу, — согласно кивнул Ордерион. — Но о судьбе Миры еще стоит подумать. Сначала она должна родить. А уж потом ты будешь разбираться, виновата она перед тобой и Хейди или все же нет. Слишком темная она лошадка. С такими всегда нужно быть начеку, — Ордерион с самоиронией улыбнулся. — Я вот часто думаю, почему отец на ней женился? Не богата. Без связей. Да, красива, но разве мало красивых побывало в его постели?

— Потому что сосала лучше других, — едва не сплюнул в костер Галлахер. — Угораздило же тебя эту суку в храме богов повстречать!

— И влюбиться, — добавил Ордерион. — Хотя я уже даже не уверен, любил ли ее когда-нибудь…

— Что ты имеешь в виду? — брат поерзал на месте.

— Ты, когда Хейди встретил, сразу понял, что она — та самая, твоя и только твоя?

Галлахер прижал ладонь ко лбу.

— Нет. Но звоночки тревожные моментально уловил.

— Почему тревожные?

— Будто сам не знаешь, почему они такие, — хмыкнул брат. — Поди, до сих пор в чувствах разбираешься. Копаешься в них, как в мешке с вещами, обдумываешь, доставать для Рубин признание в любви или лучше попридержать и не показывать? Бесполезно все. Если звоночки необычные зазвонили, любовь с порога никуда не уйдет. Будет ломиться к тебе, подглядывать в замочную скважину и снова стучать, пока дверь не откроешь, пропуская в сердце. А там уже наплевать: похоть или страсть. Ходишь с придурковатой улыбкой на лице и кажется, что дальше в жизни все только сладко будет. Будет, но не все. Далеко не все, — подытожил брат и тяжело вздохнул.

— Я думал, у вас с Хейди все хорошо. Ты был счастлив. Я видел это.

— Ты видел только часть, — покачал головой брат. — То, что хотел видеть. Я не виню тебя, — пожал плечами Галлахер. — Ты считал, что нам с Атаном по жизни повезло куда больше, чем тебе. Я — старший, мне трон от отца принимать в наследование. Атан — вечный балагур, наслаждающийся жизнью. Один ты награжден по самые уши и страдаешь от этого. Деву красивую нашел, что на тебя, не кривясь, смотрела. Думаю, поэтому ты и посчитал, что влюбился в Миру. Она тебя за твои страдания по шерсти погладила, пожалела несчастного принца, а ты и раскис. Атан эту суку сразу раскусил, но разве ты предостережения слушал? Я сказал Атану: «Не лезь». И он замолчал, а ты лживости Миры и не заметил. Рубин, она другая. Совершенно. Эта дева тебе по жизни точно бы спуска не дала. Бегал бы за ней, хвостом виляя, и получал по морде за каждый проступок. А с тобой по-другому и нельзя! Иначе ты миришься с обстоятельствами и руки опускаешь, когда их нужно поднять и бороться. Кто тебя этому смирению научил? — Галлахер пожал плечами. — Ума не приложу.

— Жизнь в ожидании смерти, — ответил Ордерион. — С мыслями о ней я просыпался и с теми мыслями отходил ко сну. И толку бороться? Все равно сгину. Верховный в мой последний визит дал мне полгода, — озвучил тайну Ордерион.

Галлахер резко повернул к нему голову.

— Да-да, — подтвердил Ордерион. — И как ты думаешь, о чем я подумал, когда он это сказал?

— О том, чтобы напиться?

— О том, чтобы убиться и не ждать полгода, — ответил Ордерион. — А тут Атан пропал. И отец приказал ехать его искать. Я за эту мысль — сгинуть по пути туда или назад, — двумя руками ухватился. И получил по морде, как ты говоришь. Так огрела меня Рубин своим появлением, что в голове моментально прояснилось. Ни одна дева во мне столько эмоций не зажигала. И ни одну из дев я не желал так, как ее. Вот была привычная жизнь в ожидании смерти. А вот Рубин и новый мир передо мной, где только упустишь момент, как любимая обязательно что-нибудь натворит, выбирая почву из-под ног, — Ордерион тяжело вздохнул.

— Ты назвал ее любимой, — заметил брат.

— Потому что я ее люблю.

— Помнится, у тебя при любом упоминания слова «любовь» лицо перекашивало.

— У тебя тоже, — кивнул Ордерион.

— Ну, я считал, что любовь меня никогда не настигнет. А потом поехали мы с ребятами земли северные объезжать и на тебе: получи гонец депешу!

Ордерион улыбнулся, а брат замолчал. Воины прохаживались в стороне, Хорн сухие ветки к костру таскал, кто-то уже лег спать, другие о чем-то переговаривались. Можно было подумать, что все они поехали объезжать угодья, как в старые добрые времена, и заночевали в лесу, не успев добраться до какой-нибудь деревни.