Франциска Вульф - Рука Фатимы

Беатриче подумала о Маркусе, Али, Саддине, В отношениях с каждым были свои проблемы. Маркус в течение трех лет с успехом подавлял ее личность, а она этого даже не замечала. Отношения с Саддином оказались короткими: он собирался ее убить, или его заставляли это сделать – смотря с какой стороны посмотреть. Свою любовь к Али она осознала, когда было уже слишком поздно. Сейчас ей очень не хватает его. Жаль, что они так мало были вместе…

Почему в жизни все так сложно? Вдруг она вспомнила о бумажном свитке, который ей сунула гадалка. Что же там такое?..

– Смотри – там впереди, на горизонте, уже видны крыши Тайту. – Джинким потянул поводья, чтобы их кони шли рядом. – Скоро приедем. Но пока мы не во дворце, с его интригами, хочу попросить тебя об одном. Все, о чем мы с тобой говорили, должно остаться между нами. Даже Маффео и Хубилай не должны ничего знать.

– Конечно. Обещаю тебе. Ты действительно хочешь скрыть это от Хубилая?

– Да. – Он устремил взор к горизонту, где в лучах зимнего солнца, как разноцветные драгоценные камни в золотой оправе поблескивали изогнутые крыши города. – Когда-нибудь наступит подходящий момент, и я расскажу все Хубилаю. Но решу сам, когда этот момент настанет.

Беатриче не возразила ни единым словом. Но почему все-таки Джинким не хочет рассказать все брату? Конечно, она плохо знает хана, видела его всего дважды. И все-таки у нее сложилось впечатление, что у Хубилая острый ум и от него не ускользнет ничего, что творится в его царстве. Возможно, он догадался и об отравлении Маффео. Но это дело Джинкима; в конце концов Хубилай – его брат, а не ее. Пусть сам все и расхлебывает.

До Тайту добрались на удивление быстро. По какому-то тайному знаку с неба оба одновременно натянули поводья и остановились, пораженные открывшейся перед ними картиной. В ярких лучах солнца сверкал великолепный город. И все же чего-то не хватает этой красоте.

– Великий город. – В голосе Джинкима слышалось разочарование. – Не надо было Хубилаю его строить.

– Маффео и Марко говорили, что ты возражал против переезда. А почему?

– Тайту планировали и строили китайцы. Строили для иноземного правителя, к тому же монгола. Они люто ненавидят нас, монголов, и презирают. Когда строили город, просили богов не о благословении. – Он помолчал немного, собираясь с мыслями. – Мой брат думает, что, построив город внутри империи руками китайцев, сплотит державу. Надеется, что китайцы теперь примирятся со своей судьбой – покоренного народа. Признают наконец его своим правителем, потому что именно их город стал столицей их государства. Спит и видит себя во главе мировой державы, какой еще никогда не было на земле: все народы живут в ней в мире и согласии.

– Какие фантазии! – воскликнула она. – Если бы Хубилаю это удалось, на земле настал бы рай!

Джинким насмешливо фыркнул.

– В рай попадают лишь избранные – он сотворен не для простых смертных. Хубилай – мечтатель, и мечты его – глупость. Государства, о котором он грезит, никогда на земле не будет. Никогда, до скончания времен!

– Почему же, Джинким?

Мечта Хубилая о мирном многонациональном государстве с различными культурами настолько импонировала ей, что инстинктивно она отвергала пессимизм Джинкима, хотя понимала, что он прав. Это иллюзия – Хубилаю никогда не удастся претворить свою мечту в жизнь, история это подтвердит.

Межнациональные конфликты и войны в двадцатом веке покажут, что человечество в этом вопросе не продвинулось ни на шаг.

– Конечно, ничего не происходит, если все рассуждают, как ты. Каждый считает, что изменения невозможны, все должно оставаться по-старому, – ничего и не меняется. Мечта Хубилая говорит о его мужестве. Я восхищаюсь им. Все прячут в голову в песок, а он по крайней мере что-то делает.

Он с тоской во взоре смотрел на нее.

– Ты здесь совсем недавно и многого не понимаешь. Китайцы и монголы слишком разные: по образу жизни, по своим мыслям. Нет двух других народов, между которыми лежит такая пропасть. И Тайту не станет мостом через эту пропасть. Наоборот, я опасаюсь, что это переселение окончательно подорвет владычество Хубилая.

– Почему ты так думаешь?

– Взгляни на Тайту и сравни его с Шангду. Тайту – город с прямыми улицами, прямоугольными домами и квадратными площадями. Может быть, китайцам здесь и хорошо: они живут по своим, чуждым нам, жестким правилам. Мебель ставят только в определенном порядке. Или их танцы – каждый жест, каждое движение придуманы много веков назад. Но мы – монголы.

Джинким смотрел на раскинувшийся перед ними город, но казалось, в его глазах отражаются не яркие китайские крыши Тайту, а изящные, почти прозрачные башенки Шангду. Еле слышно он продолжал:

– Ведь жизнь человеческая и жизнь зверей идет по кругу, как смена времен года и даже движение планет на небе. Так было всегда, и так будет до конца дней. Потому монгольские юрты круглые, потому у нас круглые боевые щиты. И так же построен Шангду – с круглыми башнями и площадями. – Умолк, задумался; снова заговорил: – Нельзя выходить из круга. Нарушит человек это правило – оскорбит богов. Китайцы, быть может, не чувствуют этого – молятся другим богам. Видно, углы им не мешают. А богам их хорошо на этих узких улицах. – Он посмотрел на нее в поисках сочувствия. – У нас все иначе. Есть монгольская поговорка: «Степь дает свободу, степь дает счастье». Покинув степь, мы теряем все. – И тяжело вздохнул. – Нам надо было оставаться в Шангду. Иногда думаю – не стоило нам даже покидать свои юрты.

Беатриче поразил этот его взволнованный монолог. Она взглянула на его озабоченное лицо – оно будто постарело вдруг на десять лет.

Конфликт круга и прямоугольника… что-то она уже слышала об этом, кажется. Ах да, вспомнила. Один старый индус в разговоре с австрийским журналистом сказал почти то же самое. Согласно его теории, индусы твердо придерживаются формы круга, потому что он символизирует ход жизни и отражает жизнь природы. Белые люди предпочитают прямоугольные формы, а их в природе не существует.

Поразительно, как точно и метко простые геометрические фигуры объясняют конфликт между культурами, о котором размышляли целые поколения историков и этнологов.

– Тайту придаст силы китайцам, а нас ослабит, – продолжал между тем Джинким. – В нем нет ничего такого, откуда мы черпаем силы: нет травы, деревьев, диких животных… нет даже мягкой, душистой почвы под ногами. Часто я спрашиваю себя: как держать наших лошадей в этом тесном, вонючем каменном мешке с узкими улочками? А если монгола разлучить с лошадью, ему остается только одно – умереть. Жизнь в Тайту нас обескровит. Мы будем становиться все слабее и беспомощнее, пока китайцы нас окончательно не изгонят. – Он снова устремил взгляд вдаль – кажется, сделал свое печальное заключение. – Мы превратимся в пыль, и ее развеет ветер – вместе с последними остатками Шангду.