Дети павших богов - Карисса Бродбент

столько обнаженной муки. – Говори, зачем убили мой народ!

Человек не ответил. И мог ли ответить? Он и языка Кадуана не понимал. Из его открывшегося рта хлынула кровь. Прутья сжимали ему горло.

– Зачем вы это сделали?

Лицо человека покрылось цветами, бутоны распускались на глазных яблоках.

Наша разделенная на двоих магия шла на убыль – утекала слишком быстро и горячо. Моя кровь собралась на полу лужей. Я пошатнулась.

Кадуан взглянул на меня. Отвлекся на долю секунды, но хватило и того.

Магия человека восстала раньше его волной смертельного голубого света. Она рванулась к нам, и я, не задумываясь, заслонила Кадуана собой, выплеснув остатки силы в нашу магию, в движение клинков, в…

Золотое пятно, обдав теплом, прошло у меня над правым плечом, и человек мешком осел на пол с кровавым месивом на месте лица.

Возле нас опустилась золотая сова. Заклубился дым, и вот Ишка предстал в своем обличье. Разгром он удостоил лишь мимолетного взгляда – людей, пронзенных сучьями, задушенных листьями, – и обратился к нам:

– Мы вас искали. Ашраи с Сиобан ведут уцелевших к восточной окраине. Идем.

– А это все бросить?

Собственный голос казался мне чужим.

– Селению конец, – ответил он. – Нам его не спасти.

– Нет! – прорычала я. – Не говори, что надежды нет.

Мне хотелось рычать, вопить, рыдать. Хотелось перебить их всех до последнего и самой лечь следом. Но нет. Здесь нечего было спасать. Мы уйдем, оставим кости павших на костях городка, как оставляли уже дважды.

– Эф… – Ишка, озабоченно морща лоб, приблизился ко мне.

Но опомнилась я, увидев лицо Кадуана. Не помню, чтобы хоть раз на нем отражался такой испуг.

«Что такое?» – хотела спросить я.

А потом опустила взгляд себе на живот, на промокшую от крови одежду.

Как упала, не помню.

Глава 39

Макс

Первый раз я принял командование в двадцать один год. Мне дали тогда в подчинение ровно тридцать солдат, повелевающих магией. Жалкий сброд – новобранцы, почти не обученные, многие даже не управляли своей магией, что было смертельно опасно. Я думал про себя: «Ну вот. Моя военная карьера кончается, не начавшись». Потому что я ничего не мог сделать для этих людей. Хоть ты лопни.

Оказалось, я ошибался. Месяц, два, полгода упорных учений, и мы с ними перековали железо в сталь. Я наслаждался каждой минутой. Да, меня одолевало честолюбие – я стремился к почти недостижимой цели. Но сильнее честолюбия была радость изучать своих солдат так же, как они изучали меня, и помогать им превращать понимание в умение, а умение – в мастерство.

Каким я был наивным. Я забывал, чему их учу. Сколько из них еще живы сегодня? Теперь мне ясно, как это мерзко – создавать орудия проклятого Вознесенными мастерства, только чтобы отправить их на слом.

В то утро, муштруя свою команду, я думал об одном: я получил хороших бойцов и сделал из них неподражаемых. В моих мыслях не было гордости. Слишком близко подступило прошлое, и шепот Илизата еще звучал в ушах. Показанные им видения стояли передо мной день напролет, не стряхнешь.

Объявив перерыв, я, взмокший от пота, опустился на табурет и стал тереть глаза.

Вознесенные, Макс. Соберись!

– Макс, тебе плохо?

Меня вернул к действительности голос Мофа. Подняв глаза, я наткнулся на его взгляд и слишком поспешно отвернулся. Не сдержал грязного словца.

– Что? – с тревогой переспросил он.

Я зажмурился. Несколько секунд отгонял образ Мофа, каким увидел его в Илизате. Когда я взглянул снова, он выглядел как ни в чем не бывало. Гладкая, необгоревшая кожа, цел и невредим.

Со-бе-рись!

– Ничего, – сказал я. – Ничего. Иди отдыхай.

Я поднялся, прошел к двери, прислонился и попробовал взять себя в руки. В голове так стучало, что я услышал шаги, только когда они приблизились вплотную.

– С возвращением, – сказала Нура. – Смотрела ваши учения. Должна отдать тебе должное. Они хороши.

– Мне всегда не по себе от твоей лести. Все кажется: опусти глаза и – увидишь торчащий между ребрами нож. К тому же они и до меня были…

Я повернулся к ней и запнулся на полуслове.

Ее я тоже видел в Илизате. Она ползла ко мне, обгоревшая, изломанная – такая, какой была в Сарлазае.

Я отвел глаза:

– Они и были хороши.

Я совладал с голосом, и все же Нура смотрела озадаченно.

– Вознесенные, Макс, что случилось?

– Ты о чем?

– Обидеть хочешь? Я тебя двадцать лет знаю.

Я с усилием поднял на нее глаза. Илизатское видение пропало, но у меня и без магической тюрьмы в голове хватало кошмаров. А эта картина даже кошмаром не была. Это было воспоминание.

– Ничего, – сказал я. – Просто устал.

Я знал, что она мне не поверила. Но наши с ней отношения в основном и строились на умолчании правды, так что она, не настаивая больше, достала из кармана бархатный мешочек:

– Вот, нашла для тебя кое-что.

Я, замешкавшись немного от удивления, взял мешочек. Багровая ткань была измята и вытерта. А когда я, открыв, извлек содержимое, у меня перехватило горло.

– Оно твое, – сказал я.

Я хмуро рассматривал лежащее на ладони серебряное ожерелье тончайшей работы с драгоценной подвеской-амулетом. Камень походил на осколок ледяного кристалла – твердые углы, острые грани и мерцающие внутри красные искорки. Лед Морриган – редкий камень с юга.

Ожерелье моей матери.

– А должно быть твое, – сказал Нура.

– Она тебе подарила.

– С тех пор многое изменилось. – Что-то мелькнуло в ее лице и скрылось за сухой усмешкой. – Теперь она бы, наверное, решила отдать тебе. К тому же я… давно его не ношу. Оставь, подаришь когда-нибудь дочери.

Я молчал.

Я отчетливо помнил тот день, когда мать сделала Нуре этот подарок. Мы, тогда подростки, на несколько недель вернулись домой в отпуск. И впервые увидели, как бабушка Нуры не может вспомнить ее имени. Нура ни слова о том не сказала, как я ее ни тормошил, но я понимал, как пусто ей стало без последнего родного человека. Мы уже собирались вернуться в Башни, когда мать подозвала Нуру и вложила ей в руку ожерелье.

«Оно сотни лет переходило у нас в семье от матери к дочери. Лед Морриган создан в какой-то негостеприимной области мира. Можно было бы огранить его более традиционно, но мне он нравится таким, незаконченным. – Мать чуть заметно улыбнулась Нуре. – Мне в нем видится своя красота. В его непохожести. В том, что он такой острый».

До тех пор я не видел Нуру плачущей и в тот