Кровь над светлой гаванью (ЛП) - Ванг М.Л.

— Они просто не говорят об этом, — пробормотала Сиона. Ей становилась все яснее отвратительная система, определяющая отношения Магистериума с Квенами.

Мы не говорим об этом. Это дурной тон.

— Это странно, — задумчиво сказала она, ковыряя поленья в печи. — Некоторые волшебники, кажется, испытывают психологическую потребность отрицать то, что они делают, придумывать сложные оправдания, оборачивать это в вуаль приличия. Брингхэм определенно из таких. А вот Ренторн в эту игру не играет. Его не пугает то, что он насилует Квенов. Ему это нравится. Он предпочитает смотреть этому в лицо.

Томил наклонил голову:

— Мы что, теперь восхищаемся Ренторном?

— Нет! Боже, нет! — Сиона была в ужасе от того, что Томил мог уловить нотку восхищения в ее словах. — Я просто думаю, что в его взгляде есть некая честность, которая пугает других волшебников. И если уж выбирать — быть честным чудовищем или чудовищем в отрицании, то честность Ренторна точно не вписывается в мантию святой праведности, в которую Совет заворачивает Магистериум. Я просто… понимаю, почему его отец мог попытаться скрыть такую откровенную жестокость.

— Ну, если отец Ренторна до сих пор справляется, значит, почти наверняка — ценой жертв своего сына, — сказал Томил.

— Да, — согласилась Сиона. — Но, возможно, Ренторн уже совершил ту ошибку, которая положит конец его карьере.

— Что, перешел дорогу тебе? — с кривой улыбкой спросил Томил, и в Сионе что-то потеплело, а она думала, что уже не может чувствовать тепла.

— Нет, — ответила она. — Поставил тебя в мою лабораторию. Если бы Ренторн не получал удовольствия от издевательств над подчиненными, мы с тобой бы и не встретились, верно?

Улыбка Томила стала ироничной:

— Ну, еще не ясно, чья это была ошибка — его или наша.

— Я понимаю, о чем ты говоришь насчет Ренторна, — сказала Сиона. — И мне жаль. Было глупо спрашивать, почему его не остановили.

— Глупо, — согласился Томил. — По той же причине, по которой вся эта затея — глупость. Твоему обычному тиранийцу, будь он жестоким или добрым, будет все равно.

— Ну, они и не смогут одуматься, если им не дать шанс, — возразила Сиона. — Большинство тиранийцев не такие, как Ренторн.

— Но им и не нужно быть такими, как Верховный Волшебник Ренторн, чтобы все пошло плохо, — запротестовал Томил. — Им достаточно быть как Верховный Волшебник Танрел или Архимаг Брингхэм — просто предпочесть отвернуться.

— Но Брингхэма и Танрела никогда публично не сталкивали с этим. Это изменит дело. — Во всяком случае, именно это Сиона повторяла себе, пока работала над своей сетью заклинаний ночью. — И опять же, мы все еще говорим о волшебниках с высоким статусом. Но обычные люди Тирана — другие. Квены живут рядом с тиранийцами в моем районе уже десятки лет. — Хотя сама Сиона редко общалась с ними, Винни — да. Альба — тоже. — Моя тетя обменивается с ними подарками на праздники, как и со всеми остальными.

— Твоя тетя, похоже, замечательный человек, но…

— Был один парень из нашего района, — перебила Сиона. — Один из сыновей пекаря. В прошлом году он ушел служить стражем барьера. Когда он вернулся — после того, как он увидел, что происходит с Квенами у барьера, и был вынужден хранить это в секрете — он не выдержал. Он покончил с собой.

— То есть твой аргумент в пользу того, что обычные граждане хорошо воспримут эту новость — в том, что твой единственный пример покончил с собой?

— Хорошо, в твоей формулировке это звучит ужасно, но подумай: он не мог ни с кем поговорить о том, что видел, не мог ничего изменить. Если все в городе узнают — все будут вынуждены с этим столкнуться. Вместе.

— И ты думаешь, это сработает?

— Она все еще на этом настаивает? — раздался голос, и Карра завернула за угол, вытирая длинные волосы одолженным полотенцем. — Боги, волшебница, я же говорила тебе, что ему твоя идея понравится не больше, чем мне.

— Мне очень жаль, Верховная Волшебница Фрейнан, — сказал Томил, когда Карра уселась на один из барных стульев рядом с дядей, и звучал он действительно искренне. — Не думаю, что все это закончится так, как тебе хочется.

— Так что мне тогда делать? — в отчаянии спросила Сиона, глядя то на Карру, то на Томила. — Притвориться, что все в порядке? Просто позволить Магистериуму работать как обычно, пока на другой стороне барьера продолжают умирать люди?

— Нет. — Томил провел рукой по затылку, сжимая короткие волосы в раздражении. — Просто…

— Послушай, я понимаю, что это, вероятно, не самое разумное решение.

— Тогда зачем ты это делаешь? — спросил Томил.

— Потому что я должна.

Томил раздраженно фыркнул:

— Тогда зачем вообще было спрашивать мое мнение?

— Я тоже самое сказала, — пробормотала Карра.

— Я… — Сиона запнулась. Черт. — Вы правы. — Они оба были правы. — Я веду себя эгоистично и высокомерно, и… — С болью, Сиона проглотила свою гордость и все свои инстинкты. — Если ты действительно не хочешь, чтобы я продолжала, я не буду.

Когда Томил лишь нахмурился, Сиона повернулась к Карре, которая пожала плечами:

— Не смотри на меня, волшебница. Если ты хочешь устроить беспорядок в этом проклятом городе — я не стану тебя останавливать.

— А ты, Томил? — спросила Сиона. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Я не знаю. — Томил с досадой зарычал. — Я не знаю, потому что я действительно не уверен, что случится — с тобой, с Квенами в городе, да со всеми нами.

— Но для Квенов все должно стать лучше, когда люди узнают правду.

— Очень в этом сомневаюсь, — сказал Томил. — Здесь, в Тиране, нам, скорее всего, станет только хуже.

— Да почему ты так думаешь?

— Не проси меня объяснять поведение тиранийцев. Все, что я знаю — честная жизнь всегда плохо заканчивалась для моего народа. И не думаю, что для тебя она закончится лучше.

— Но, может, все-таки нет, — сказала Сиона, пока Карра закатывала глаза. — Архимаги подвержены общественной критике и суждению. Половина их власти — политическая, зависящая от общественного мнения. Когда город узнает, что они сделали, врагом станет Совет, а не я и уж точно не Квены.

— И почему ты так думаешь?

— Потому что они — мясники и трусы!

— Мясники, которые дали тиранийцам дома, тепло, безопасность, электрический свет, быстрые поезда, воду из крана и ощущение, будто их благословил сам Бог. Это слишком много, просить человека отказаться от всего этого ради какой-то досадной правды.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? — голос Сайоны дрогнул. — Понимаю. На собственной шкуре. Но если даже такая эгоистка, как я, может включить голову, почему остальной Тиран не может?

Это даже вызвало улыбку у Карры.

— У них есть родители, братья, дети. Они знают, что такое потеря. Они поймут, насколько отвратительна магия.

— Только ты забываешь, что многие тиранийцы вообще не считают Квенов людьми, — сказал Томил. — По законам твоего общества, Квенов нельзя изнасиловать, нельзя обидеть, нельзя убить. Все это — лишь очередной повод сильнее укорениться в мысли, что Квены не люди.

— Почему ты так уверен?

— Среди племен Квенов, что жили здесь до Тирана, было одно в предгорьях — Эресвин. До времен моих прабабки и прадеда они считались самыми мирными из всех народов. В основном земледельцы, редко охотились, так как не любили убивать. А ко времени моего рождения они уже стали каннибалами. Охотились не только на животных, но и на мелкие племена. Преследовали мой народ на сотню миль за пределы наших бывших земель, потому что нас уже почти не осталось, чтобы сопротивляться.

— Что? Почему?

— Потому что хорошие люди тоже могут пасть в отчаяние перед лицом ужаса. Особенно те, чья культура изобилия не подготовила их к нехватке или катастрофе. Хорошие люди превращаются в монстров, когда вопрос стоит между их выживанием и чьим-то другим.

— Но для тиранийцев это не вопрос выживания.

— Неужели? — спросил Томил. — Это духовное выживание, по крайней мере. Выживание их веры. Думаешь, они откажутся от этого легче, чем голодный человек от еды?