Елена Грушковская - Странник

— Всё, что со мной в жизни случилось хорошего — это ты… Спасибо тебе, — смог сказать он, перед тем как его глаза закрылись, чтобы больше уже не открываться никогда.

Тихо плакала Хаифа, близнецы в недоумении смотрели на весёлого гостя, который держал в объятиях О-Ная, странно обмякшего, безжизненного, и уже не был весёлым. Крепко зажмурив веки и прижавшись губами к белому лбу О-Ная, он был неподвижен, как статуя, и не отпускал О-Ная очень долго. Потом он бережно опустил его на постель, поправил по его головой подушку, склонился и поцеловал его в губы. Выпрямившись, он смотрел на О-Ная, а тот как будто спал: глаза у него были закрыты. Ой, решившись подойти, тронул гостя за плечо. Тот открыл глаза и посмотрел на него. Глаза у него были странные, как будто пьяные.

— О-Най уснул? — спросил Ой.

— Да, мой хороший, — ответил гость и погладил его по щеке.

— Ему больше не больно? — спросил Ой снова.

— Нет, ему теперь хорошо и легко, — сказал гость.

Он был очень похож на пьяного, хотя от него ничем не пахло. Он бродил по комнатам, шатаясь, зачем-то передвигал мебель, а потом вдруг хлопнул об пол кувшин с вином. Вино разлилось большой лужей по ковру, и Хаифа вздрогнула всем телом.

— Повелитель будет сильно ругайся, — прошептала она. — Это очень дорогая ковёр.

— Ничего, Хаифа, — сказал гость. — Повелитель не будет ругайся. Он больше никогда не будет ни на кого ругайся, ни на твоя, ни на близняшки.

— Ни на О-Най? — спросила зачем-то Хаифа, а потом вдруг закрыла лицо руками.

Гость погладил её по плечу.

— Ни на О-Най, — сказал он. — Ни на кого больше. — И добавил, приложив руку к груди: — Моя это обещать. Но твоя должна помочь, Хаифа.

— Как моя может твоя помочь? — спросила та тихо.

— Возьми деньги, ценные вещи — сколько сможешь унести, — сказал гость. — Возьми детей и уходи с ними. Ищи себе другой повелитель, потому что этот — плохой, очень плохой. Он убивать О-Най, и моя будет его за это тоже убивать.

— Моя понимать, — сказала Хаифа, чуть подумав. — Твоя любить О-Най?

Гость чуточку помолчал и кивнул.

— Да.

Поиски Зиддика не увенчались успехом: никто не видел, с кем встречался О-Най. Злой и голодный, Зиддик возвращался домой, намереваясь ещё раз хорошенько задать коварному изменнику. Однако с порога он почуял неладное, а когда увидел разбитый кувшин и разлитое по ковру вино, взял оружие на изготовку. Дюйм за дюймом он обследовал своё жилище, но не обнаружил ни Хаифы, ни близнецов, а О-Най спал, на удивление спокойный и красивый как никогда. Ящики были выворочены, вещи разбросаны, мебель сдвинута, и Зиддик подумал, что его ограбили, да ещё и увели Хаифу и близнецов. Выругавшись, он откинул оружие за плечо и склонился над безмятежно спящим О-Наем.

— Эй, соня, проснись! — позвал он. — Что здесь произошло? Куда девались Хаифа и ребята?

О-Най не ответил, не открыл глаз. Зиддик потряс его за плечо — безрезультатно. Зиддик нагнулся, понюхал и всё понял. О-Най был мёртв.

Издав жуткий, звериный рык, Зиддик схватил хрупкое безжизненное тело на руки и встряхнул, как будто это могло его оживить.

— О-Най! — проревел он.

Но этим уже ничего нельзя было изменить. Жизнь ушла из этого красивого хрупкого тела, ушла безвозвратно, и оборвал её он, Зиддик: он не рассчитал силы, когда наказывал О-Ная за измену. Словно обезумевший, Зиддик бродил по комнате с телом на руках и выл, потом уронил его на кровать и, стиснув кулаки, издал над ним ещё один страшный, долгий рёв. После этого он начал безжалостно крушить всё в своём жилище. Он ломал мебель, бил посуду, рвал одежду, а когда не осталось ни одной целой вещи, он стал стрелять в стены. К счастью, Гавань была построена очень прочно, и ничего, кроме царапин и подпалин, выстрелы не оставляли. Зиддик стрелял и стрелял, но стенам было хоть бы хны, и тогда он, приставив дуло себе под подбородок, ожесточённо и даже с каким-то яростным удовлетворением нажал на спусковой крючок. Застрелиться не получилось: он израсходовал весь заряд.

Ещё горя желанием свести счёты с жизнью, он кинулся к своему арсеналу, но всё оружие оказалось разряженным, а боеприпасы исчезли. Кто мог открыть замок и натворить всё это, когда ключ-то всегда у него? Зиддик ощупал себя: ключ был на месте.

— Существует много способов открыть замок и без ключа, — вдруг раздался молодой незнакомый голос.

Зиддик обернулся, как ужаленный. Он был в своём разгромленном логове не один: вместе с ним находился молодой светловолосый альтерианец в чёрном лётном костюме и сером плаще, с виду как будто безоружный. Стройный и прямой, как стрела, он стоял, прочно упираясь в пол расставленными ногами в высоких сапогах с шнуровкой по бокам, и его кулаки были сжаты, а взгляд сверкал холодно и враждебно.

— Я тот, кого ты ищешь, — сказал он.

Желание умереть у Зиддика как рукой сняло. Умереть он всегда успеет, но сначала он должен отправить на тот свет этого юного мерзавца.

— Ты! — проревел Зиддик. — И ты имел наглость явиться ко мне!

— Да, я пришёл, чтобы задушить зверя в его собственном логове, — ответил альтерианец.

— Однако, ты смельчак, раз так говоришь, — холодно усмехнулся Зиддик. — Но и глупец, потому что я прикончу тебя. Ты трахал моего О-Ная, и это тебе с рук не сойдёт.

— О-Най не изменял тебе, — ответил альтерианец. — У нас ничего не было.

— Так я тебе и поверил! — хмыкнул Зиддик, а сам похолодел, на миг представив себе: а ну как это правда? Выходит, он убил О-Ная ни за что?

— Он был ни в чём не виноват, а ты убил его, чудовище, — сказал молодой наглец. — Хаифа и близнецы ушли от тебя, потому что больше не хотели оставаться с убийцей.

— А! — закричал Зиддик. — Куда ты их дел, гадёныш?

— Они ушли, — спокойно повторил альтерианец. — И правильно сделали, потому что ты — мерзкая тварь. Ты только причиняешь боль всем, кто встречается на твоём пути, ты ничего не создал в своей жизни, ты можешь только грабить, губить и разрушать. Пора положить конец твоим бесчинствам.

Решив, что пора заткнуть глотку молодому нахалу, Зиддик выхватил свой любимый нож — единственное оружие, которое у него осталось. В руке прыткого молодчика тоже сверкнуло широкое лезвие, и он принял боевую стойку, колюче сверкая искорками в светло-голубых глазах. В этой стойке опытный глаз Зиддика распознал армейскую выучку, а военных он терпеть не мог: они были одними из его главных врагов.