Змейка и крылья ночи - Карисса Бродбент

было тщетное трепыхание в бескрайнем море плоти, шкур, шерсти и перьев.

Я должна была умереть. Матерь, я должна была умереть. Сердце бешено билось. Каждый толчок крови заставлял их приближаться.

«Орайя, иду к тебе!»

Мне это не понравилось. То, каким испуганным звучал голос Райна. Он вырвался от Анджелики и бежал, бежал, бежал, проталкиваясь сквозь толпу со своей стороны стены.

Не успеет.

«Используй магию», – посоветовал он.

Я видела обрывочные вспышки того, что он видит на бегу, стремительно взбираясь на ненадежную каменную тропинку с той стороны.

«Ты недалеко от выхода. Примени ее прямо сейчас».

Я не могла. Мне было не ухватить свою собственную силу – даже когда получалось, я выдавала не более чем лучики света. Я сражалась, отбивалась, изо всех сил пыталась успокоиться, и…

Я сказала себе: «Страх – это набор…»

«Орайя, страх – это ключ ко всему этому! – наполнил оба наших сознания голос Райна, сам отдающий страхом. – ВОСПОЛЬЗУЙСЯ ИМ. Представь, что вышвыриваешь меня из того долбаного окна. Представь, что вытаскиваешь Мише из тех горящих апартаментов».

Глаза жгли слезы стыда.

Я не знала, как это сделать. Как убрать эту стену внутри себя. Я так долго ее возводила, цементировала каждую трещинку. И теперь не могла от нее оторваться. Страшилась того, что произойдет, если я упаду.

«Орайя, я с тобой. Прямо сейчас. У тебя нет времени. Мы пойдем вместе. Хорошо? Я с тобой».

Это должно было меня испугать.

Звери накинулись на меня. Спина ударилась о песок. На меня вскарабкался демон, его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. Он потянулся к моему горлу – сбоку, как раз туда, где у меня был шрам, напоминавший мне о юноше, о котором я старалась не думать каждую ночь.

Теперь я себе разрешила. Впервые за много лет разрешила себе подумать о нем.

Разрешила себе подумать о родителях, заваленных разрушенным домом во время войны, которая никак их не касалась.

Разрешила себе подумать о потерянной девочке с темными волосами, на которую шла охота в лабиринте. О маленькой девочке, оставшейся одной в разрушенном городе.

Разрешила себе подумать о жизни, которую я прожила здесь, пленницей собственного страха, пленницей этих мерзких хищников, этих монстров, этих отбросов, которые видели во мне не более чем домашний скот…

И тогда мне стало понятно. Я поняла, что страх, если принять его, затвердевает и остреет.

Что он становится яростью.

Что он становится силой.

Я не собираюсь здесь умирать.

Пусть эта ярость взорвется.

Пусть прольется через мой рот, глаза, пальцы и кончики волос. Пусть извергнется до неба – мимо звезд, мимо луны, долетит до самой Ниаксии.

И я почувствовала, как она дотронулась до меня в ответ.

Через меня с ревом пронесся Ночной огонь, окутал меня покрывалом света, тепла и силы. Он поглотил все: демонов, адских псов, вампиров. Поглотил мою кожу, мои глаза. И главное, поглотил мою ярость.

Я НЕ СОБИРАЮСЬ ЗДЕСЬ УМИРАТЬ!

Я схватилась за мечи, но когда встала, они мне не потребовались. Я едва помнила, как пошла. Как переступила через море белого пламени над пожранными Ночным огнем телами, которые могли принадлежать животным и вампирам, и начала взбираться вверх по тропе.

Остановилась я, только когда добралась до вершины – когда посмотрела на небо и увидела луну.

Внезапно я снова почувствовала себя слабой. Осознание реальности ворвалось в мое израненное смертное тело. Живот крутило тошнотой. Ноги подкашивались, и я вытянула руку, чтобы сохранить равновесие.

Языки пламени опали. Глаза после такого ослепительного света пытались приспособиться к темноте.

Я стояла наверху стены в центре амфитеатра. Рукой схватилась за раму оставшейся двери – вторая дверь теперь представляла собой груду обгоревшего искореженного металла. Было странное ощущение неустойчивости и пустоты. Позади меня, от песков арены вверх по осыпающейся каменной стене, простиралась картина разрушения: обожженные камни и горы чистых белых костей.

Публика смотрела в молчании, устремив на меня тысячи глаз. Их лица сливались в одно. Где-то там сидел Винсент. Я хотела поискать его, но вместо этого мой взгляд пополз ниже, туда, где на вершину стены выходила тропинка с другой стороны арены.

Райн.

Он стоял на коленях и смотрел на меня снизу вверх. И это – то, как он на меня смотрел, – было первое ощущение, которое казалось настоящим.

Реальным, острым… и неловким.

Потому что он смотрел на меня с откровенным благоговением – словно я была самым невероятным из всего того, что он когда-либо видел. Будто я была какой-то треклятой богиней.

Я моргнула, и слезы потекли по щекам. Не знаю, что я такое расколола внутри себя, чтобы дотянуться до той силы, но сейчас оно кровоточило, как открытая рана.

Райн сначала поднимался медленно.

А потом так быстро, что я не успела сообразить, что делать, когда он покрыл разделявшее нас пространство в несколько больших шагов – а потом сразу оказался вокруг меня, сжав в крепких объятиях. Ноги мои оторвались от земли, а руки обнимали его за шею, и я позволила ему поднять меня. Позволила себе прижаться к нему. Спрятать лицо с дорожками слез в теплый уголок между его подбородком и шеей.

И внезапно ничто вообще – ни публика, ни арена, ни дверь, ни Ночной огонь, ни сама Ниаксия – больше не существовало, кроме этого.

– На секунду я испугался, – хрипло пробормотал он, вжавшись лицом мне в волосы. – Оказывается, зря.

Он опустил меня и, когда мои ноги снова коснулись земли, выпустил из рук. Меня пошатывало, голова шла кругом. Я оглядела трибуны. Винсент сидел в первом ряду, напротив нас. Он привстал, пронзая меня широко раскрытыми немигающими глазами. Одной рукой он держался за ограждение. Вторую прижал к груди – словно пытаясь сжать собственное сердце.

Наверное, я ослабела от кровопотери, потому что мне показалось, что я вижу стекающую по его щеке серебряную полоску.

– Идем, – тихо сказал Райн, положив руку мне на спину.

Я повернулась к двери, и мертвенная тишина Лунного дворца приняла нас в распростертые объятия.

Часть пятая. Полумесяц

Интерлюдия

Девушка думала, что влюблена, ну или нечто вроде. Быть молодой и влюбленной – невероятное состояние. Оно многому учит.

У девушки никогда не было друга ее возраста, и она училась, как делиться частичками себя с другим.

У нее никогда не было возлюбленного, и она училась поцелуям и прикосновениям.

Она знала, что отец не одобрит, и училась скрывать от него чувства.

Ее мрачный мир стал чуть ярче, холодные комнаты