Элли Маккей - Горец в её постели

Удивительно то, что вообще этот раз был.

Он только надеялся, что использует дарованный ему шанс мудро.

И лучше всего начать, сказав ей правду.

– Любимая, давай немного прогуляемся. Есть кое-что, о чем я должен рассказать тебе, – начал он, беря ее за руку и ведя ее в вереск.

Он повел ее далеко в тихие заросли березняка и орешника, стремясь уйти подальше от Уан Керн Вилладж и священного сокровища Макдугаллов с крестом на верхушке каменной пирамиды, пока не начал доверять себе достаточно, чтобы заговорить.

– Понимаешь, – наконец продолжил он, останавливаясь у горного ручья. – Подобно таинственной Деве из Данстаффнейджа, существуют и другие необъяснимые вещи в царствах, которые, надеюсь, у тебя никогда не появится причины посетить.

Ее глаза начали увеличиваться, так что он схватил ее за плечи, настойчиво целуя, прежде, чем успел решить стать менее честным человеком.

– В тех царствах на службе состоят мощные силы, – рассказывал он, запуская руки в ее волосы и гладя затылок. – Действия и последствия, которые большинство из нас никогда не сможет понять или преодолеть. Мы только можем надеяться научиться выносить их или заблаговременно изучить способы уменьшить от них неприятности.

– Боже милостивый! – она вырвалась из его объятий, и с ее лица исчезли все краски. – Я забыла! – вскрикнула она, округлив глаза. – Ты ранен. Твой друг, сэр Хардвин, рассказал мне. Он предупредил меня, что я должна обращаться с тобой нежно, чтобы не сделать больно.

– Хардвик? – поперхнулся Алекс. Его лицо потемнело, и даже залитый солнцем лес, казалось, наполнился тенями. – Когда этот мерзавец говорил с тобой?

Мара мигнула.

– Он ждал меня у небольшой каменной стены рядом с тренировочной площадкой. Но он говорил, что его зовут Хардвин.

– Так и есть. Но Хардвик ему подходит больше.

– Я не понимаю.

– Тебе и не нужно, – резко ответил он, сузив глаза. – Он не прикасался к тебе, нет? Говорил что-нибудь необычное? Необычное, помимо рассказа о моих ранах?

Мара покачала головой. Она вспомнила, что мрачный рыцарь держал перед собой щит, но решила, что ей лучше не упоминать об этом.

Особенно, учитывая такое прозвище, как Хардвик.[40]

– Он вел себя, как твой настоящий друг, – дипломатично ответила она, уверенная, что распутный рыцарь подразумевал только хорошее. – Он не хотел, чтобы я случайно сделала тебе больно. А я… – она подняла руку, чтобы смахнуть влагу, наполнившую ее глаза. – Я набросилась на тебя и, вероятно, сделала больно.

– Я должен был догадаться, что Хардвик попытается тебя найти, чтобы предупредить, – сказал он, не сводя с нее глаз. – Он действительно давний друг, хоть и негодяй слегка.

– Значит, ты испытываешь боль?

– Единственная боль, которая волнует меня – возможность тебя потерять. – Он поместил свои пальцы под ее подбородок, поворачивая ее лицо к себе. – Нельзя отрицать, что такая угроза существует. Раны я получил в качестве предупреждения. Кара за то, что я искал удовольствия с тобой, женщиной из плоти и крови.

Он сделал паузу и шумно вздохнул.

– Если я снова удовлетворю свои желания таким же образом, существует вероятность, что меня далеко уберут отсюда, и это будет дольше, чем шесть недель. И что я могу столкнуться с чем-то похуже, чем просто быть пронзенным стрелами молний.

– Быть насаженным на несколько стрел молний? – сердце Мары остановилось, а потом сильно заколотилось о ребра. – Скажи мне, что это неправда!

– Если бы я мог, – он плавно скользнул ладонями вниз по ее рукам, стиснув ее пальцы. – Ты можешь поднять мой плед и посмотреть сама, если хочешь. Я не возражаю. Хочу, чтобы ты поняла, и мы могли бы сразиться с этим вместе. Сразиться и победить.

Он отпустил ее и шагнул назад.

– Давай, девочка, я знаю, что у тебя храброе сердце, – он развел руки в стороны. – Ослабь мой плед и взгляни.

В животе у Мары все похолодело, потом скрутилось в тугой узел, во рту пересохло, но она сделала, как он просил, протянув руку к шотландке и поднимая ее.

– Господь всемогущий! – вскрикнула она, вглядываясь.

У нее перед глазами закружились белые и серые точки, сердце сжалось при виде синевато-багровых шрамов, изрезавших его мускулистые бедра. Воспаленные, темные рубцы выглядели почти живыми – казалось, пульсировали и тлели под ее взглядом.

Его член висел как всегда гордо, и его плоть была, слава богу, свободна от шрамов. Не увидела она шрамов и в дикой путанице темных, каштановых волос вокруг.

– Не разглядывай так внимательно, Мара, любимая, или я не смогу спокойно стоять перед тобой, – проурчал он, и его картавый голос почти заставил ее забыть о ранах.

Ее бросило в жар, и она прикусила губу, не в силах отвести взгляд от того, как он начал удлиняться и толстеть.

Она глотнула воздуха.

– Эт-то, должно быть, невыносимо больно, – проговорила она, запинаясь, ее сердце дико забилось, когда его полностью вытянувшееся древко начало подрагивать.

– О, да, это больно, – признался он. Его губы изогнулись в чувственной улыбке. – Но это можно перетерпеть.

– Я имела в виду…

– Я знаю, что ты имела в виду, и люблю тебя за это, – сказал он от всего сердца. Хватая ее за руки, он шагнул ближе и грубо поцеловал, испытывая судьбу тем, что позволил своему члену тереться о ее бедро.

– Иногда я мог бы поклясться, что любил тебя вечно, что ждал тебя нескончаемо долго и всегда искал, – добавил он, осторожно опуская взгляд вниз.

Когда он не увидел черный шелк ее юбки сквозь свой член, его затопило облегчение.

– Я тоже люблю тебя, – выкрикнула она, задрожав. – Так сильно, что иногда это ранит.

– И это то, любовь моя, что мы будем игнорировать. Боль. – Он отступил от нее на шаг. Его руки уже расстегивали пряжку на перевязи, удерживающей меч. – А что не сможем проигнорировать, то обойдем другими способами.

– Другими способами?

– О-о-о, да, – произнес он натянутым, звенящим от желания голосом. – Святые знают, что у меня было достаточно времени подумать над такими вещами.

Мара начала плавиться изнутри.

– К-какие вещи?

– Ты увидишь уже скоро, – пообещал он, отбрасывая меч.

Когда он сбросил и плед, расстелив его на согретой солнцем траве, дыхание Мары стало частым и неглубоким, а ее женское местечко – горячим и болезненным.

Горячим, влажным и болезненным.

Только одна причина могла заставить горца швырнуть плед на землю.

Ее пронзило немыслимо сильное желание, но страх за его раны боролся с ее страстью, и она чувствовал себя так, словно шла по краю утеса с закрытыми глазами.