Линн Керланд - С каждым вздохом

Возможно, я постоянно прохожу мимо ответов, оставляю тебя в прошлом.

Он понял, что эти слова были ближе к истине, чем он хотел ей сказать. Он не был уверен, когда это случилось, но понял с шокирующим оттенком ясности, которая, принимая во внимание, что он чувствовал к Сани, уходила намного глубже в прошлое, если учитывать как мало времени он знал ее. Это было безумием. Он в первый раз увидел ее только… Сколько недель прошло с тех пор? Четыре? Пять? Он мог пересчитать по пальцам, сколько раз они виделись с той первой случайной встречи.

Тогда, с какого момента он так отчаянно желал ее?

Камерон решил, что достаточно давно, но не нашел точного ответа. Вскоре он услышал, спускающиеся с лестницы, голоса. Один принадлежал миссис Гиз. Ему потребовалась минута, чтобы понять, что второй голос принадлежал Саншайн и говорила она на чистом французском. Они обменялись поцелуями в щеку. Миссис Гиз пообещала Сани чай, чтобы она согрелась изнутри и завтрак на ее вкус и решительно направилась выполнять обещания.

Сани повернулась и посмотрела на него.

На ней была только фланелевая пижама. Рукава и штаны были подвернуты, а волосы завернуты в полотенце. Она была безумно привлекательна, и Камерон не смог устоять и рассмеялся.

Саншайн уставилась на него. — Я не нашла ничего другого.

— Я оставил ее для тебя, — сказал он, проходя через комнату к ней.

— А здесь нет ничего моего размера? — печально спросила она.

— Думаю, ты могла бы взять что-нибудь у миссис Гиз, но она немного ниже тебя.

— А разве Пенелопа не оставляла здесь вещи?

— Никогда, — не раздумывая, ответил Камерон, — даже если бы она часто здесь бывала, то наверняка не оставила бы. Да и была она здесь дважды, и оба раза постоянно на что-то жаловалась.

— И давно ты помолвлен с ней?

— Практически два месяца.

Сани выглядела немного обескуражено. — Так мало, — только и смогла она выговорить.

Камерону хотелось польстить себе, сказать что понимает, что она испытывает — и что в точности разделяет ее чувства. Он оплатил кольцо Пенелопы, а через две недели столкнулся с Сани у магазина Тавиша.

Если бы только у него хватила здравого смысла отложить помолвку…

Если бы только он мог разорвать ее теперь.

— А ты не думал, что она могла оставить что-то в твоей комнате, чтобы это напоминало тебе о ней, — многозначительно продолжала Саншайн. — Так как она не часто здесь бывает.

— Она никогда не была в моей спальне, — на автомате ответил Камерон и, обнаружив, что краснеет, закрыл рот. Он с трудом верил, что сказал что-то в этом духе. Он определенно не закончил раскрывать секреты у парадной двери.

У Сани от удивления открылся рот. — Ты никогда с ней не спал?

Камерон попытался уйти от ответа. — Кажется, я бы хотел, как вы там говорите в Колонии, воспользоваться пятой поправкой (Имеется в виду пятая поправка к Конституции, говорящая о защите свидетелей).

— Ты шотландец, у вас нет пятой поправки, — быстро ответила Сани. — Почему ты с ней не спал?

Вообще — то, список причин был довольно короткий, и по большей части состоит из отчетливой нехватки любви. Хотя, он не был уверен, что может сказать так много Саншайн и не увидеть ее немого вопроса, что, черт побери, он делал, пребывая помолвленным с этой женщиной. Камерон искал менее обличающую его и подходящую к ситуации причину, которую бы смог сейчас назвать.

— У нее есть любовник. — медленно сказал он.

— И ты не хочешь, быть добавленным к ее списку?

Камерон поднял бровь. — Вообще — то, нет.

Сани какое — то время внимательно на него смотрела, а затем прошла мимо него. — Вот и хорошо. Теперь я останусь на завтрак.

— А чем я могу заплатить, чтобы убедить тебя остаться еще и на ленч? — не сдержавшись, спросил он.

— Ты, должно быть, не захочешь знать, и наверно не стоит искушать судьбу. Я загляну во все укромные уголки, во все щели и заставлю почувствовать себя не в своей тарелке еще кое-какими личными вопросами. Думаю, это будет хорошее развлечение. Верно?

Камерон улыбнулся. — Да, могу себе представить.

Саншайн улыбнулась ему через плечо. — К слову, она сошло с ума. — сказала Сани, затем отвернулась и стала уютно устраиваться в его гостиной. Камерон был вынужден опереться на дверной косяк, чтобы устоять на ногах. Он не мог сдержаться и не улыбнуться, отчасти от того, что она сказала, а отчасти, потому что она так легко себя чувствовала в его любимой комнате.

Не в пример Пенелопе, которая никогда бы не потерпела пижаму и босые ноги, но еще больше она бы вышла из себя проведя утро без магазинов, светского общества и папарацци.

Камерон смотрел, как Сани бродила по его святилищу, прикасаясь к вещам, которые привлекали ее внимание, останавливаясь перед картинами, прикладывая руку к холодным камням стены, и не был удивлен, поняв, как сильно хотел, что бы она провела здесь не только одно единственное утро.

— Это великолепное крыло, — наконец сказала она. — Его не было здесь в средние века, верно?

Камерон моргнул. — Вообще — то не было. Его построили в шестнадцатом веке, а в восемнадцатом веке расширили. Я сам внес несколько изменений пару лет назад.

— Конечно, — сказала Сани и выглядела при этом сконфужено. — Мне следовало догадаться.

— Ты видела картины? — осторожно спросил он.

— Гм, конечно, — сказала она, энергично, кивая. — Большинство из них. О, посмотри сюда.

Камерон следил, как она прошла через комнату и остановилась перед камином. Он хотел подумать над тем, что она сказала, но ее присутствие, так отвлекало, что он понял, что думать не может. Камерон только стоял и следил, как она осматривала его камин.

В это время он забрал у миссис Гиз поднос, полный всяких деликатесов, и поставил его на кофейный столик. Сани заставила женщину святиться от похвалы в адрес ее великолепных кулинарных способностей. Миссис Гиз одарила его взглядом, что весьма красноречиво говорил, что он будет полным дураком, если даст Сани уйти, оставив его одного. Саншайн села на колени у столика и начала наполнять тарелку для него.

— Твой французский идеален, — тихо сказал он.

— Мои родители были лингвистами, — пожимая плечами, сказала она, — и я год училась в Швейцарии в школе — интернате, где французский был de rigueur (Оюязателен). А после меда я год жила в Париже.

— Твои родители должны были очень рады этому, учитывая, что они занимались языками всю жизнь.

— Вообще — то, они рвали и метали, — призналась она. — Я окончила медицинскую школу, но перед тем как поступить в ординатуру, все бросила, так что я могла улететь в Париж, учиться готовить — к их огромному недовольству.