Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская
— В этом весь мой Костя, — сказала я тихо.
Голос дрогнул, и я даже не попыталась это скрыть. Смысла скрывать уже не было.
— Слишком добрый.
За спиной повисла тишина. Тяжелая. Настороженная. Я чувствовала на себе взгляд Ардена, но не оборачивалась. Не хотела видеть, что именно сейчас у него на лице — недоумение, раздражение, ревность или, может быть, наконец-то настоящее понимание того, с чем он на самом деле все это время пытался спорить.
Я убрала руку от портрета, развернулась и пошла к двери. Больше мне в этой комнате было нечего делать. И на этом балу — тоже.
— Алина, — резко произнес Арден у меня за спиной. — Подождите.
Я не остановилась.
Он догнал меня уже у двери, встал чуть сбоку, не хватая за руку, но перекрывая путь одним своим присутствием.
— Куда вы собрались? — спросил он.
— Домой, — ответила я.
— Бал еще не закончился.
Я подняла на него глаза. Наверное, что-то в моем лице было таким, что он сам понял, насколько нелепо сейчас звучат его слова. Но это не спасло его от моего ответа.
— С меня хватит балов, Арден.
Я обошла его, вышла в коридор и уже почти дошла до лестницы, когда он снова оказался рядом.
— Вы не можете просто уйти вот так.
— Могу.
— Мы даже не танцевали, — сказал он, и в его голосе впервые за весь этот вечер прозвучало что-то почти личное. — А вы, насколько я понял, любите танцевать.
Вот тут я остановилась.
Медленно повернулась к нему и посмотрела прямо. Без злости даже. Без истерики. Хуже. Совсем холодно.
— Танцевать я люблю со своим женихом.
Он замер. Едва заметно, но мне хватило.
Я отвернулась раньше, чем он успел подобрать ответ, и пошла дальше. Не по парадной лестнице, не туда, где было светло, людно и слишком красиво. Я свернула в боковой коридор, нашла выход для слуг и уже там, у двери на темную заднюю лестницу, велела первой же попавшейся девушке:
— Позовите Эйдана. Скажите, что я уезжаю. Мы едем вместе.
Служанка вспыхнула, побледнела, кивнула и унеслась так быстро, будто я не попросила, а объявила начало небольшой придворной катастрофы.
Арден дошел до меня только через несколько секунд. И это были, наверное, самые долгие несколько секунд за весь этот проклятый бал. Потому что именно за них я успела окончательно понять: обратно в зал я не вернусь. Ни под каким предлогом. Ни ради приличий. Ни ради чужого лица. Ни ради его надежд, которые меня сегодня уже не касались.
— Алина, — сказал он уже тише.
Я стояла к нему вполоборота и смотрела в темный проход, где скоро должен был появиться Эйдан. Мне не хотелось сейчас видеть Ардена. Не потому, что он был виноват в портрете. Не потому, что что-то сделал не так именно в эту минуту. А потому, что весь его мир вдруг слишком резко сдвинулся и оказался связан с Костей крепче, глубже и страшнее, чем я могла представить. И на осмысление этого мне нужен был не дракон рядом, а Эйдан.
— Не надо, — сказала я.
— Я не собирался вас удерживать силой.
— Какая щедрость.
Он шумно выдохнул.
— Я хотел понять.
Я коротко усмехнулась, все так же не глядя на него.
— Тогда начните с того, что примите простую мысль: не все в этом мире вращается вокруг ваших желаний.
На это он не ответил. И в этот раз, кажется, не потому, что нечего было сказать, а потому, что впервые за долгое время услышал что-то, с чем уже и сам не мог до конца спорить.
Шаги Эйдана я узнала раньше, чем увидела его. Быстрые, но не суетливые. Собранные. И когда он появился в проходе, уже без маски светской вежливости, с по-настоящему внимательным, напряженным лицом, я вдруг поняла, что вот сейчас, здесь, наконец начнется разговор, которого меня так долго лишали все эти тонкие недоговоренности.
Я повернулась к нему сразу.
— Мы уезжаем, — сказала я.
Он посмотрел сначала на меня. Потом на Ардена. Потом снова на меня. И, кажется, за одну секунду понял больше, чем любой другой человек понял бы за полчаса объяснений.
— Хорошо, — ответил он.
Вот только в его голосе не было ни удивления, ни вопроса. Только тихая, уже принятая готовность.
И от этого мне почему-то стало еще страшнее.
Арден
Я нашел ее не сразу.
Сначала решил, что она просто вышла в одну из боковых галерей — перевести дыхание, уйти от слишком настойчивых дам, дать себе несколько минут тишины. Это было бы разумно. Даже предсказуемо. Внизу ее отсутствие еще можно было прикрыть обычной светской неразберихой: музыку сделали громче, сменили танец, кто-то требовал моего внимания, кто-то — моего решения, кто-то — хотя бы моего взгляда, чтобы потом с удовольствием рассказывать, как именно хозяин дома слушал их полторы секунды. Но чем дольше я не видел Алину, тем отчетливее понимал: дело не в усталости от гостей. Она исчезла не из зала. Она ушла от самого вечера.
Это мне уже не нравилось.
Я поднялся наверх скорее по внутреннему расчету, чем по наитию. В старом крыле было несколько комнат, куда обычно не заходили во время бала. Тихие, полузабытые, с портретами тех родственников, о которых в семье принято помнить скорее из уважения к памяти, чем из живого чувства. И когда я увидел полуоткрытую дверь, уже понял, что найду ее именно там.
Сначала я увидел не портрет, а Алину.
Она сидела в кресле слишком прямо для человека, который отдыхает, и слишком неподвижно для женщины, просто уставшей от общества. В такой неподвижности нет покоя.
И только потом я перевел взгляд туда, куда смотрела она.
На Константина.
Внутри у меня что-то очень неприятно оборвалось.
Не потому, что я сразу понял все. Хуже. Потому, что понял достаточно. Слишком достаточно. Ее лицо, напряжение в плечах, эта страшная собранность, от которой у нее обычно темнели глаза, — все говорило не о простом сходстве. Не о случайном потрясении. Это было узнавание. Личное. Глубокое. Из тех, которые не сыграешь и не перепутаешь с обычным впечатлением.
Я спросил, почему она сидит здесь одна, и почти сразу понял, насколько глупо это прозвучало. Не потому, что вопрос был лишним. Потому, что ответ уже стоял в
