Проклятие Айсмора - Ольга Зима

кое-что, ты наверняка испугаешься, решишь, спятил твой сосед, а я все-таки скажу… Мне бы очень хотелось верить, что у моей последней женщины — золотые волосы. Да, последней. Если я тут сгину, так и будет. Если выйду — пусть будет так… Будет так.

Крысенку почудилась легкая дрожь, пронизавшая все здание, а возможно, и весь город, но сейчас он сидел на теплом, широком человеческом плече, и решил не обращать внимания на странную тряску.

Человек помолчал, а потом продолжил:

— Тебя, верно, маленькая крыска ждет в теплой норке.

Крысеныш опечаленно опустил голову.

— А, ну да… Ты же белый, без стаи; значит, без семьи. Тебе норка — этот башмак. А я вот ложился с кем придется, а думал — с кем хотел. Делал, что прикажут.

А знаешь, у моей первой женщины были рыжие волосы. А она сама — подарком, да… Представь — один человек может подарить другого. Крысы не могут?.. Вот так и начнешь думать, что крыса лучше человека. Лучше любого, и кто вручил, и кто взял. А я и не думал отказываться. Только мерзко все это вышло и сейчас вспоминать тоже дурно. Может, просто молод был… Помню миг удовольствия, а словно в дерьме измазался. Особенно когда понял — женщине этой неприятно со мной. Я спросил, она признаваться не хотела. Посетители должны видеть восторг. Потом объяснила: груб, тороплив, неумел. Обидно, но я не ушел. Я у нее всю ночь провел и сумел понять, как сделать, чтобы хоть кому-то из двоих… Уже тогда знал — не себе… может, поэтому кое-чему и научился. Приходил, пока не понял, что хватит уже этой учебы.

Думал, больше в то заведение не вернусь, а потащило. Слово ведь себе давал: если кто и будет меня любить, то не за деньги. А получалось, все равно за что-то… Ну, да ладно. Десять лет назад это случилось. Когда еще раз показалось, что измазался. Пришел туда после… Тебе про то знать неинтересно, даже деда твоего тогда не было. А я был, и кровь на мне была, и грязь, что не смоешь. Я пришел, приказал: вина и девку — все равно какую, лишь бы повыносливее. Несколько ночей кряду, пока не затошнило… пока не понял, что только хуже делается. По городу стал шататься. Задирался. Думал — убьют подонка. Ан нет, шарахались… Потом потянуло в порядочное место, я только одно такое знал, «Три пескаря». Думал в погреб забраться, никого не видеть. Да только люди не всегда делают то, что думают… Хороший трактир, и мебель в нем хорошая. Крепкая, но вот как-то… не повезло тогда ни тому, кто мне под руку попался, ни этой мебели. Я бы тебе еще про тот трактир рассказал, да только не помню, что я там делал.

Человек отломил кусочек от большого ломтя хлеба, протянул крысенку и продолжил:

— Винира помню. Опять возник в моей жизни, чтобы говорить красиво и властно. В тот раз — ты ничего не можешь, ничтожество, о родне вспомни, тебе теперь не только доброго, а никакого слова никто не скажет, не то, что работу дать… Дурень я, теперь-то понял, а тогда ловко он меня поймал: погулял, щенок, и хватит — пора обратно на привязь. А сам вслух, после того как велел меня водой окатить — мальчик мой, ты сильный, ты справишься, так было нужно, это на благо города, так наводят порядок…

А знаешь, как тому, кто его наводит, после порядка этого на самого себя плевать? Не знаешь. И не дай твои крысиные предки это узнать! Я понял. Потом. Когда понял, увидел — все, увяз, не выбраться, не живой живу. Отец умер, с братом расстались плохо.

Он молчал столько, что крысеныш успел съесть весь хлеб. Тронул лапкой.

— И вдруг — она…

Человек вновь замолчал надолго, еды больше не протягивал. Застыл, словно дышать перестал. Тишина становилась плотнее и тяжелее, тень от человека — темнее. В отдалении все окончательно стихло. Крысеныш сбежал с плеча, уселся рядом, лапки на ледяные пальцы положил: «Чего замолчал? Договаривай».

Тот вздохнул, очнулся, продолжив медленно и еле слышно:

— Я ей про все тогда рассказал. Про площадь, про убитых, и про то, что снится мне тот мальчишка. А она смотрела, слушала… рубашку зашила. Волосы светлые, глаза ясные… Слушала, а потом заплакала — а мне вдруг легче стало… Обняла, прижалась. Теплая, живая, светится вся. Под руками помню: жа-а-арко! Для меня себя берегла. Не понял тогда. А я, дурак, обидел ее. Сбежал, наврал. Сказал: приду. Обманул. Боялся, прогонит. Думал, не нужен. Не помню, о чем я думал. Зачем я думал? Знаешь, как она мне вслед смотрела? Словно любит меня… Меня!..

Он вздрогнул, обхватил себя длинными руками за плечи, говоря совсем непонятно, словно не с крысенышем разговаривал, а с той, которая золотая и далеко:

— Холодно тут, ну хоть крысы… Вот и поделом. Не надо было… Не надо!.. Ингрид… Ты сказала, прощаешь… Нет, не так. Ты говорила тогда не так. Вернись и верни обратно… скажи мне как тогда, это было светло. А здесь нет света. Скажи как тогда, у себя на кухне, среди этих твоих стульев… Ингрид!

Глава 18

Радости маленького человека, или Решение

И дождь пошел среди зимы,

И белый мир стал грязно-серым,

Лишенным чистоты и власти.

Никто не слышал, как несмело

Он у небес просил займы

Кусочек синевы на счастье…

Погода испортилась окончательно, а винир решил остаться ночевать в ратуше, с отвращением поглядывая в окна. С помрачневшего неба упали косые хлесткие струи, налетевший ветер загудел сердито, растревожил печные трубы, застучал ставнями, закрутил флюгера и понес по притихшим было каналам рваную пену, заливая щербатые мостовые, а заодно — башмаки неудачливых прохожих.

Упрямство айсморцев вошло в пословицы, но тут они, не уходившие с Главной площади все эти дни и даже ночи, подчинились если не городской власти — а стражники до хрипоты выкрикивали приказы разойтись, — то власти стихии. Только вода, льющаяся с неба, остановила потоки препирательств и угроз, выкрикивание оскорблений и нелестных пожеланий. Сильнейший ливень разом потушил факелы и остудил головы, заставил накинуть капюшоны, позабыть на время раздоры и разойтись по домам — мокрыми, злыми и недовольными.

Споры и драки на улицах поутихли после первой волны арестов, но на рынках и площадях, в трактирах и лавках вся ярость из кулаков перетекла в голоса.

Судьба