Игра в кошки-ведьмы - Руби Рун
Рен прислонилась к каменной стене здания, выглядя крошечной по сравнению со статуей их богини Церитуэн, высеченной в камне прямо рядом с ней. Церитуэн казалась такой же живой, как и сама Рен. Их застывшие черты лица словно зеркально отражали друг друга. Мраморная фигура выглядела настолько реалистично — то, как ткань ниспадала на её глаза и тело, даже само выражение лица, — что Эйвери не удивилась бы, если бы её губы вдруг зашевелились.
На камне были высечены три символа: меч, открытая книга и пара крыльев. Меч принадлежал стражам Дома Рифел, книга — ученым Дома Доэтур, а крылья — целителям Дома Серен.
Три дома, три символа ведьмовства, три ипостаси, дарующие тебе частицу её силы.
После окончания учебы Эйвери планировала вступить в Дом Серен. Отец растил её как целительницу. Она никогда не была склонна к дракам. В детстве сестра пыталась втягивать её в спарринги ради практики, но теперь-то Эйвери понимала: Рен просто использовала её в качестве боксерской груши. В юности в Рен бушевал океан ярости, но со временем она научилась прятать её за отработанной маской, точь-в-точь как их мать. Неудивительно, что в итоге она стала Стражем. У Гвин, младшей сестры Эйвери, была та же проблема, вот только она предпочитала лупить девчонок клюшками для лакросса.
Отец был единственным, кто походил на неё саму. Он был мертв, а она была мертва внутри. Семейное сходство было просто поразительным.
То, как он и её мать вообще уживались, ставило её в тупик. Это была худшая пара, которую совет только мог подобрать. И всё же она была благодарна за то, что отец пробыл рядом достаточно долго, чтобы передать ей свою мягкость. Она безумно по нему скучала. Его рассказы о внешнем мире вдохновили её пойти по его стопам. Целители, наряду со Стражами, были одними из немногих, кому разрешалось посещать человеческие территории, работая в их больницах и клиниках на правах дипломатического иммунитета. Потому что ничто не внушает большего доверия при удалении аппендикса, чем ведьма без официального медицинского образования.
Но, по крайней мере, они не пускали в больницы оборотней — можете себе такое представить?
Однако в оборотнях было что-то притягательное. В последнее время в человеческой литературе произошел настоящий бум на одном сайте, попасть на который можно было только через серию архивных форумов. Многие люди писали о том, как они «зажигают» с оборотнями. Она наткнулась на этот ресурс во время случайного, совершенно не связанного с темой поиска в три часа ночи. Ей было любопытно, действительно ли люди и оборотни так близко общаются. Они принадлежали к разным видам, поэтому не могли иметь потомства, но она догадывалась, что это не мешало им пытаться. Ей было стыдно признаться, что в ту ночь у неё было слишком много свободного времени, и она проглотила как минимум пять разных новелл, в интимных подробностях описывающих, как монстры могут приятно доминировать над тобой. Ненасытность внутри неё подбивала поискать историю о паре ведьма-оборотень, но для авторов это было уже чересчур. Это был истинный порок, и ей это нравилось. Может, именно поэтому богиня её и наказывала.
— Долго же ты, — бросила Рен, затягивая хвост потуже.
На языке у Эйвери вертелась уйма колких ответов, но она не хотела доставлять сестре удовольствие, показывая, что действительно запыхалась. Вместо этого она поджала губы, всем видом демонстрируя Рен, что младшая сестра здесь — на самом деле — выше всех этих придирок. То количество удовлетворения, которое она получала, выбешивая свою семейку, определенно стоило бы изучить. Она была загадкой, статистической аномалией, живым пособием по мелкому пакостничеству.
Рен и Эйвери бок о бок поднялись по последнему витку каменной лестницы, из-за которого скрывать тяжелое сопение становилось всё труднее. Неужели их бы убило, если бы они установили лифт? Судя по всему, её состояние было достаточно заметным, потому что Рен не раз косилась на неё.
— Перебрала малость? — спросила она.
— Заткнись, Рен.
Ну вот и всё — побыла «выше этого», и хватит.
Когда они подошли к дверям кабинета матери, Рен коротко постучала по дубовой панели особым ритмом, давая «дьяволице» понять, что они здесь. Спустя мгновение дверь открылась сама собой, приглашая их в логово.
Кабинет их матери был таким же суровым, как и она сама. Стены были уставлены книжными полками, и каждая книга была тщательно рассортирована по цветам. Ужасный способ организации библиотеки, но Эйвери решила не отвлекаться на это. Черного пегаса — фамильяра матери — нигде не было видно. Наверняка он зловеще парил где-то в округе, пугая детей. Мебель была какой угодно, только не мягкой и уютной. В этой школе вообще процветала одержимость жесткими стульями. С их-то деньгами, казалось бы, не проблема положить пару подушек. Именно люди обеспечивали большую часть доходов ведьм, щедро платя за услуги Стражей или Целителей. Один такой специалист стоил пятидесяти людей, и даже тогда их способности считались бесценными. Однако Эйвери не знала, кем это делает её саму. Ненавидимой и бессильной? Без фамильяра она никогда и нигде не станет своей. Слишком ведьма для людей, слишком человек для ведьм.
Мать сидела за столом, откинувшись на спинку высокого кресла, больше похожего на трон. Её точеные, резкие черты лица идеально вписывались в эстетику комнаты. Она была чертовски хороша для своего возраста — этого Эйвери не могла не признать. Хотя она подозревала, что мать прошла через ту же процедуру, из-за которой у Рен в заднице застрял пресловутый кол. Её темные волосы были гладко зачесаны в пучок — ни одного секущегося кончика. Эйвери запустила пальцы в свои волосы; свободные волны ложились неопрятным беспорядком. Она почувствовала пугающее желание расковырять болячку, которая затягивалась лишь тогда, когда она была вдали от матери и сестер. Вместо этого она принялась обдирать ногти.
— Спасибо, что пришла так быстро, Эйвери. — Тон матери был холодным, а её тембр — таким же «материнским», как у самки богомола.
Эйвери ничего не ответила. Она молчала, словно травмированная мышь.
— Ты знаешь, почему ты здесь?
— Понятия не имею, — соврала Эйвери. Она прекрасно знала, почему оказалась здесь.
Мать пододвинула к ней лист бумаги — приказ о её отчислении, лично подписанный канцлером в самом низу еще свежими чернилами. Она знала, что всё к этому шло, но на глаза Эйвери всё равно навернулись слезы, из-за чего
