Огонь в его душе - Руби Диксон

ним, поглаживаю мягкие перышки, а затем вытаскиваю одну и прижимаю ее к себе. Самца неоригинально зовут Пити, и втайне он мой любимец. Я старалась не давать им имен, поскольку предполагается, что они должны быть только полезными, а домашние животные — плохой выбор, когда повседневная жизнь — это борьба, но… его зовут Пити, и он самый умный из них и самый ручной.

И я ужасно, ужасно привязана к нему.

Я глажу Пити по голове и смотрю на Ваана.

— Это мои птички. Я растила их с тех пор, как они были маленькими и едва вылезли из гнезда. — Я знаю, что я должна сделать, и все же я тяну время, потому что от этой мысли у меня сжимается сердце. Когда я начала приручать птиц, у меня была только идея, что они будут передавать сообщения для нас, что положит начало возможной сети почтовых голубей для дальней связи. Я ожидала , что многие из них никогда не вернутся. Я ожидала , что однажды мне придется выпустить их. Я просто не хотела , чтобы это было сегодня.

Ваан наблюдает за мной со странным выражением на лице.

Я протягиваю ему птицу, осторожно обхватив ее руками, чтобы Пити не улетел.

— Ты можешь дотронуться до него. Все в порядке. — Я знаю по опыту, что Ваан может быть удивительно нежным, несмотря на размер его рук.

Он осторожно берет птицу из моих рук и неловко держит ее. Голубь удовлетворенно воркует, привыкший к тому, что с ним обращаются, и Ваан бросает на меня еще один взгляд. Ясно, что он не совсем знает, что с ней делать, и ждет от меня сигнала. Когда я ободряюще улыбаюсь, он подносит ее ко рту и обнажает клыки, собираясь откусить маленькую головку. Затем он смотрит на меня.

Иииип.

— Н ет! Это не закуска ! — Я качаю головой и протягиваю руку, гладя крошечную головку Пити. — Просто погладь.

Ваан издает недовольный звук и наблюдает за мной.

— Я знаю , — говорю я ему тихим голосом. — Домашние животные глупы, когда еда в цене. Просто… Я и так уже так много потеряла , понимаешь? Они меня не осуждают. — Я думаю о разочаровании на лице Андреа, когда она поняла, что мы с Вааном не пара. Я знаю, она думает, что я упускаю возможность. Я не могу представить, что Даниэла собирается мне сказать, но я знаю, что это будет полно гнева и еще большего разочарования. — С птицами все просто. Они любят меня только за то, что я приношу еду. И если я отпущу их, я боюсь, что они не выживут, потому что они ручные… но я не могу их оставить. У меня нет еды для них.

В некотором смысле птицы напоминают мне людей в Форт-Шривпорте. Разве мы не отправились из Форт-Талсы, заявив, что построим свой собственный форт и будем в безопасности? Разве я не обещала всем, что мы сможем сделать это сами? Посмотрите, каким ужасным лидером я была.

Ваан делает движение, чтобы посадить птицу обратно в клетку, и я открываю для него дверцу. Он выпускает ее обратно внутрь, и я двигаюсь, чтобы закрыть клетку… а потом передумываю и оставляю дверцу широко открытой. Я подхожу к одному из закрытых металлом окон и приоткрываю ставни. В комнату врывается прохладный ночной воздух, и я оглядываюсь на клетку. Птицы просто машут крыльями и успокаиваются. Они, вероятно, будут сидеть там, ожидая подачки, пока не умрут с голоду.

Я вздыхаю. Даже когда я пытаюсь поступить правильно, мне мешают.

Ваан хватает меня и притягивает к своей груди, кладет мою голову себе под подбородок и гладит по волосам. На краткий миг мне хочется заплакать. Я прижимаюсь к нему, полная разочарования и безысходности. Я знаю, что это всего лишь птицы. Я знаю. Они символизируют мои благие намерения и то, насколько они испорчены, и я не могу не думать об этом снова и снова. Я позволяю Ваану обнимать меня и гладить по волосам, потому что мне действительно нравятся эти импульсивные, странные ласки. Как будто он точно знает, когда мне нужно, чтобы ко мне прикоснулись, и от этого я всегда чувствую себя лучше.

— Спасибо , — бормочу я ему и прижимаюсь щекой к его плечу. — Я тебя не заслуживаю.

Он просто гладит меня по спине, пока я смотрю на птиц в клетке, ожидая чего -то , чего никогда не произойдет.

ВААН

Глаза моей Гвен не потеют, но я все еще чувствую ее несчастье. Ее движения сбиты с толку, хотя мы находимся в улье ее людей, как она и хотела. Лакомые кусочки пищи, которые она держит в клетке, она не ест и указывает, что я тоже не должен их есть. Ее мысли, как всегда, загадочны, но ясно, что она чем -то расстроена.

Я пытаюсь связать свои мысли с ее, но, как всегда, ничего не получается. Я сдерживаю рычание разочарования. Я могу потерпеть еще немного. Я могу. Я отталкиваюсь от грозовых туч, которые парят на краю сознания. Сейчас не время.

Гвен отстраняется и улыбается мне. Она берет меня за руку и выводит из дурно пахнущей птичьей комнаты дальше в улей, держа в свободной руке крошечную язычок пламени. Мы проходим мимо нескольких человек, которые пялятся на меня, несколько самок с детенышами на руках, но в их крови нет запаха спаривания. Странно. Возможно, детеныши у них на руках — сироты, а родители убиты или попали в рабство. Я не чувствую здесь запаха многих мужчин, в основном женщин.

Ни одна из них не пахнет и вполовину так приятно, как моя пара. Ее аромат подобен самой сладости. От других у меня дергается нос, и мне приходится бороться с желанием сменить обличье и прогнать их. Меня останавливает только осознание того, что моя Гвен этого бы не хотела.

Мы проходим по длинному темному коридору, а затем останавливаемся у двери. Разные запахи атакуют мои чувства, но я улавливаю здесь слабый аромат Гвен. Было ли это ее гнездышко раньше? Она гасит крошечный огонек свободной рукой и ставит его на столик за дверью, затем жестом призывает к тишине, прикасаясь пальцем к губам.

Я не могу удержаться, чтобы не прикоснуться к ней; я прикладываю палец к ее губам, и ее глаза светятся, когда она смотрит на меня снизу вверх. Слабый аромат